– Думаю, еще миль десять до следующей стоянки, – сказал он. – Видела недавно указатель?

Кристина не ответила. Она находилась как будто в ступоре. Сидела в пассажирском кресле с ногами, подняв колени к самому подбородку, и смотрела перед собой с абсолютно отсутствующим выражением на лице. И так она вела себя всю дорогу, – будто младенец на заднем сиденье – попутчик, подобранный на дороге Томом, незваный гость, который не вправе претендовать на ее внимание.

– Не плачь, детка, – увещевательным тоном бросил Том через плечо. – Ты проголодалась, я знаю. Мы купим тебе ромовую бабу, да?

Удивительно, но малышка, кажется, поняла его. Она всхлипнула еще несколько раз – издала тихий писк, сопровождаемый судорожными вздохами – скорее остаточная реакция, чем выражение протеста – и снова заснула. Том взглянул на Кристину, надеясь, что она улыбнется ему или хотя бы кивнет в знак благодарности, но она будто и не заметила, что в машине стало тихо, так же, как раньше не реагировала на шум.

– Большую вкусную ромовую бабу, – пробормотал Том, больше обращаясь к самому себе, чем к своим пассажирам.

Тома начинало пугать, что Кристина избегает своего ребенка. Она до сих пор не дала девочке имя, редко с ней разговаривала, никогда не прикасалась к ней и по возможности старалась даже не смотреть на нее. Перед тем как Кристина выписалась из больницы, ей сделали укол для прекращения лактации, и с тех пор она с радостью все заботы о малышке перепоручила Тому: он кормил, переодевал девочку, купал ее.

Том не осуждал Кристину за то, что она все еще пребывала в шоковом состоянии; он и сам до сих пор не мог окончательно прийти в себя. Их жизнь мгновенно утратила всякую упорядоченность после того, как мистер Гилкрест признал свою вину и сделал унизительное заявление, в котором, он публично заклеймил себя серийным насильником несовершеннолетних девочек и попросил прощения у своей «настоящей жены». По его словам, она была единственной женщиной, которую он всегда любил и будет любить. Предательство святого Уэйна привело Кристину в ярость. Буквально на следующий же день у нее начались роды. Заорав от боли на первой же схватке, она потребовала, чтобы ее отвезли в больницу и дали ей самое сильное болеутоляющее. Деморализованные Фолки не стали с ней спорить; по-видимому, даже они понимали, что все кончено и что вдохновлявшие их пророчества оказались пустыми мечтами.

Том не отходил от Кристины все девять часов, пока длились роды, держал ее за руку. Она, обколотая сильнодействующими препаратами, то и дело впадала в бредовое состояние, проклиная отца своего ребенка так смачно и злобно, что были поражены даже опытные акушерки. Том в изумлении наблюдал появление малышки на свет – кулачки сжаты, опухшие глаза плотно закрыты, черные, как смоль, волосики, измазанные кровью и еще какой-то темной жидкостью, липнут к головке. Врач позволил Тому перерезать пуповину, а потом положил малышку ему на руки, словно это был его родной ребенок.

– Это твоя дочь, – сказал Том Кристине, протягивая ей, словно подарок, голенькое извивающееся существо. – Поздоровайся со своей малюткой.

– Уходи. – Она отвернулась, чтобы не видеть Чудо-ребенка, который теперь уже не казался чудесным. – Убери от меня это.

На следующий день после обеда они вернулись к Фолкам и обнаружили, что Терренс с Марселлой уехали. На кухонном столе для них были оставлены записка – «Надеемся, все прошло нормально. Нас не будет в городе до понедельника. Пожалуйста, освободите дом до нашего возвращения!» – и конверт, в котором была тысяча долларов наличными.

– Что будем делать? – спросил Том.

– Домой поеду, – недолго думая, ответила Кристина. – В Огайо.

– Ты это серьезно?

– А куда еще мне идти?

– Придумаем что-нибудь.

– Нет, – сказала она. – Мне нужно домой.

Они задержались у Фолков еще на четыре дня, в течение которых Кристина почти все время спала, а Том менял подгузники, готовил смеси, бродил ночами по темному дому и все ждал, что она проснется и скажет ему то, что он и так уже знал: все хорошо, обстоятельства сложились как нельзя лучше. Они теперь маленькая семья, ничто не мешает им любить друг друга. Они могут путешествовать вместе, как «босоногие», – маленькая компания счастливых бродяг, идущих туда, куда дует ветер. Но пока ничего такого она ему не сказала, а до Огайо оставалось не так уж далеко.

Том сознавал, что он плохо соображает. Переутомление препятствовало здравым размышлениям; к тому же он был слишком сосредоточен на малышке, на ее бесконечных потребностях и очень боялся потерять Кристину. Но все же он понимал, что должен подготовиться к испытанию, каким будет его возвращение домой. Разумеется, возникнут вопросы, когда он подъедет к дому отца на роскошном немецком автомобиле, который ему не принадлежит. Тем более что на лбу у него мишень, а компанию ему составляют девушка в состоянии жуткой депрессии, о которой он никогда не упоминал, и ребенок, причем даже не его собственный. Придется очень многое объяснять.

– Послушай, – произнес Том, замедляя ход при въезде на автостоянку. – Мне и самому противно, что я постоянно тебя достаю, но ты должна придумать имя малышке.

Кристина едва заметно кивнула, не то чтобы соглашаясь – просто давая ему понять, что она его услышала. Они поехали на центральную парковку.

– Чудно как-то, знаешь. Ей уже почти неделя. Что я скажу отцу? Это – моя подруга Кристина, а это – ее безымянный ребенок?

На автостраде было относительно свободно, но стоянка оказалась битком забита, словно всему населению земного шара разом приспичило в туалет. Они застряли в длинной очереди, двигавшейся еле-еле: нельзя было заехать на парковку, пока кто-то не освобождал место.