– Френки! – сказал я. – Умеешь же ты все опошлить.

– Ну так и зачем ты притащил меня к этой статуе? – спросила Франсуаз, упирая руки в крутые бедра и с хмурым неодобрением осматривая каменного истукана.

– Френки, – укоризненно произнес я, – это древний памятник культуры. Один из редчайших. Кстати, не пойму, почему минотавры не охраняют его как историческую ценность… Надо будет выяснить.

– Майкл…

– Ладно, – сказал я. – Мне известно, как ты относишься к истории и искусству, а тем более к истории искусства. Помню, как ты прошлась катком по уникальной золотой комнате, уничтожив тысячи фигурок тончайшей работы.

– Тебе тоже наплевать на произведения искусства. Ты только пучишь на них глаза и считаешь, что ты эстет. А теперь – за каким дьяволом мы здесь?

– Терпение, Френки, – сказал я и стал обходить каменного исполина.

Кто-то, возможно, мог принять меня за ведомого ленивым любопытством туриста, которому нечего делать, некуда спешить и совершенно нечем думать.

– Тебе нравится, когда я достаю кролика из шляпы, – пояснил я. – Но если я всякий раз буду предупреждать, откуда его вытащу, тебе станет неинтересно…

– Мне нравится, когда ты достаешь своего кролика из штанов, – ответила девушка. – Давай быстрее.

Интересно, когда это я вытаскивал грызунов из брюк? Заподозрив в словах Франсуаз двусмысленность, я ограничился тем, что с достоинством приподнял одну бровь.

– Смотри, – сказал я. – Сейчас все и произойдет.

Франсуаз резко развернулась, и в ее ладонь легла рукоять меча.

– Вот они, – прошептала она.

Четверо пастухов, что стерегли стадо яйценосных ящериц, повернулись в нашу сторону.

Толстые животные, которых им полагалось охранять, по-прежнему жевали траву да изредка поднимали голову, желая убедиться, что мир по-прежнему вращается вокруг той же оси, как и в тот момент, когда они отвлеклись от его созерцания.

Однако их пастыри более не походили на мирных скотоводов, наслаждающихся спокойным небом и ароматами степи. Ни один из них не был ни минотавром, ни дворфом, все они имели человеческий облик.

Теперь становилось понятно, что были они не просто батраками, зарабатывающими на кусок черного хлеба на ферме какого-нибудь зажиточного минотавра.

Они были потомками хоттов и охраняли камень.

Ослики, мирные светло-серые создания, также претерпели значительную перемену.

Их морды вытянулись и заострились, толстые складчатые губы оттопырились, открыв ряд зубов – не ровных и плоских, предназначенных для того, чтобы пережевывать листья, а острых и загнутых внутрь клыков.

Длинные уши осликов оттянулись назад и больше не трепались, отмахиваясь от мух, а были прижаты к голове, говоря о злобе и кровожадности их обладателей.

Глаза верховых существ сверкали, и было в них теперь бешенство дикого зверя, готового убивать и разрывать на части.

– Эрифманские лошади, – пробормотал я. – Хотты вывели их, чтобы бороться с демонами.

– Всегда хотела пони, – бросила Франсуаз.

– Даже сейчас? – спросил я.

– Теперь у меня есть ты.

Сакральные символы, выкованные из хромовой платины, светились на телах хранителей камня.

Ранее они были спрятаны под рубахами, и по простой веревочке на шее пастуха никто не мог догадаться, что носит он не примитивный оберег крестьянина и не знак одной из распространенных религий.

Теперь кресты коуди не скрываясь исторгали лучи астрального света.

Четыре лепестка разворачивались вокруг треугольника, который служил символу центром и связующим звеном. Каждый из отростков изгибался, готовый покатиться вперед, как солнце катится каждый день по голубому небосклону.

Лица пастухов были искажены ненавистью. Это была первобытная, дикарская ненависть, которую туземец испытывает к жителям соседней деревни – не потому, что они причинили ему зло, а по той простой причине, что они чужие. Самые черные чувства кипели в погибших душах этих людей.

Эрифманские лошади, храпя и закусывая кожаные удила, несли своих всадников вперед, и с каждым ударом копыт хранители камня приближались ко мне и Франсуаз.

В руках пастырей были черные двузубцы; острые наконечники их с трех сторон имели накаты, чтобы причинить жертве еще больший вред, когда будут вырваны из ее тела.

Между зубьев плясали две молнии, белая и голубая. Они символизировали собой свет и добро – те силы, которые древние хотты считали наиболее могущественными.

– Бэйби, – пробормотала Франсуаз, высоко поднимая лезвие своего меча. – Предупреждай, когда вытаскиваешь из шляпы таких кроликов.