Тадеуш смотрел на орка и чувствовал, как в нем поднимается ярость. Если эти тупицы не в состоянии ответить на простейший из вопросов, то стоит ли ожидать, что они сделают что-то путное?

– Солдат? – Губы орка опустились, как тесто, свешивающееся с края кастрюли. – А разве там были солдаты?

Тадеушу показалось, будто тяжелый маятник часов опустился в нем, пройдя сквозь все его тело, и начал подниматься обратно.

– Демонесса и ее друг были одни? – шепотом спросил он. Орк задумался, теребя грубой лапой кончик усов.

– Еще была трактирщица, – ответил он.

– Трактирщица? – повторил Владек. – Двенадцать солдат победили двое и трактирщица?

– Трактирщица с нами не сражалась, – сказал орк.

– Жалкие трусы! – воскликнул Тадеуш, срываясь на визг. – На что вы годитесь, жирные пожиратели верблюдов!

Владек не заметил, как глухая злоба закипела в глазах орка. Не понимал он и того, что эти люди, столь недавно униженные на глазах у многочисленных свидетелей, искали только повод сорвать на ком-нибудь свою злость.

– Разве я не говорил вам, что демонесса нужна мне живая или мертвая?! – закричал Владек. – Почему вы сразу ее не убили? Тупые свиньи. Вы годитесь только на то, чтобы доить овец в своих юртах.

Четверо орков, которые стояли до того поодаль и конфузливо смотрели на Тадеуша, теперь подошли ближе. Они подталкивали друг друга локтями и скашивали узкие глаза.

– Я говорил вам о власти, – продолжал Тадеуш. – Никто из вас не годится для власти. Вы умеете лишь валяться в помоях, когда об вас вытирают ноги. Это все, на что вы способны.

Рот первого из орков открылся и закрылся, и это стало концом одного разговора и началом совсем другого.

– Владек, – проговорил орк, – ты говорил, что обладаешь властью. Какой?

– Ничтожный тупица! – прокричал Тадеуш. – Кусок жира! Стану я перед тобой показывать то, что было мне даровано. Убирайтесь с глаз, все.

– Покажи свою власть, – тупо потребовал орк.

Тадеуш поднял глаза, и только сейчас увидел все по-настоящему. Пятеро огромных наемников, каждый из которых был, пожалуй, в два раза больше Владека, стояли перед ним, и на их лицах была написана угроза.

И Владек испугался.

Испугался, как пугался всегда, когда ему приходилось вступать в противоборство с жизнью. Он отступал, когда кто-то становился на его пути. У него ни разу не хватило мужества, чтобы сопротивляться, даже в те моменты, когда он мог одержать победу.

Тадеуш никогда по-настоящему не задумывался о том, в чем причина его постоянных поражений. Была ли она в том, что шел он не тем путем или же делал все не так? Кто его знает! Но всякий раз, когда он имел возможность достичь желаемой цели, его собственный страх заставлял его испуганно сдаться и отступить.

Он попятился, и, когда открыл рот, лишь какие-то жалкие хнычушие звуки вырвались из его горла.

– Убирайтесь, – пропищал он. – Уходите прочь.

Тадеуш поник и съежился, как бывало прежде, когда он выходил на манеж бродячего цирка, зная, что ждут его там только побои и унижения и нет у него способа, чтобы избежать их.

Он начал пятиться, подняв вверх руки и прикрывая голову.

– Уходите, – повторил он. – Прочь.

Главный из орков посмотрел на своих товарищей, те пожали широкими плечами и вслед за ним поковыляли вперед. Первый наемник ударил Тадеуша по лицу кулаком снизу вверх. Вампир распрямился и, хватаясь за воздух, рухнул навзничь на земляной пол.

– Как ты нас назвал? – угрожающе спросил один из ор­ков. – Кусками жира? А ну-ка повтори.

– Нет! – взвизгнул Тадеуш. – Не надо!

Они били его и после того, как он потерял сознание.

Широкое поле простиралось перед нами. Трава, наверное когда-то изумрудно-зеленая, полная жизненных соков, высохла и пожелтела под жарким солнцем и колыхалась волнами под набегающим ветром.

Каменный истукан стоял посреди желтеющего поля, и степной ветер, в чьей теплоте не было ни крупицы ласки, хлестал изваяние столь же неумолимо, как пригибал он к земле траву. Но матовая поверхность камня оставалась безразличной к его ударам.

Надписи на нем не стерлись и не забились пылью, а животные и чудовища, выступающие из него барельефом, не утратили ни очертаний, ни гармонии форм.

Камень не был обтесан, он родился таким, немного расширяющимся к одной стороне, с неровными сколами краев. Иной художник увидел бы в нем очертания колесницы или небесного дракона и выточил бы их из скальной тверди.

Но камень оставался таким, каким создала его природа, отделив от массива огромной горы. Мастер нанес на него письмена и изображения, не насилуя материал, с которым работал, не заставляя его подчиняться себе, но сам следуя каждому его изгибу.