Это было мгновение - ослепляющие фары, яростный визг (и колес, и ее самой), и то, как кто-то выдернул меня почти из-под машины, она едва зацепила меня крылом. Я откатился на асфальт, приземлившись “на лапы”, как кошка. Мне приходилось видеть, как двигаются оборотни - те, которые из кошачьих, - потрясающе грациозно. Но мы все равно лучше.

– Рэйч, ты что, совсем спятила?! Вы в порядке?

– Я?
– переспросил я, все еще смотря вслед улетающему пулей “лотусу”.
– Да… нормально.
– Только сейчас до меня дошло, что он назвал ее по имени. Как-то так особенно назвал… Насколько я понял в процессе наблюдения, она никого к себе близко не подпускала. Я видел ее с другими, но это было не то. Неужели за то время, что мы не виделись, у Рэйчел наконец появился приятель?

У него были почти малиновые волосы, торчащие во все стороны -первое, что бросалось в глаза. Да и в остальном мальчик выглядел уж слишком для этого стерильного района - косуха и драная майка, в ушах - тысяча сережек, и в довершение ансамбля - джинсы, пропущенные через дробилку. Помесь панка, металлиста и еще черт знает чего. Парень казался подверженным влиянию субкультур: возможно, лет когда-то он ходил весь увешанный фенечками и с нарисованным на щеке цветком. Такой мог понравиться Рэйчел. Определенно.

– Что на нее нашло?
– сказал он, тоже смотря в направлении исчезнувшей машины.

– Такой уж характер…

– Вы знаете Рэйчел?

– Да. Немножко.

Он улыбнулся мне так обезоруживающе. Он был очень милый.

– За ней нужен глаз да глаз. Рэйчел ничем не испугаешь, и я все время боюсь, что она влипнет в какую-нибудь историю. Хотя без этого она и жить не может. Такой вот порочный круг. Меня зовут Харлан. А вы давно знакомы с ней?

– Давно.

– Хотел бы я знать, какой она была давно.

– Она… - я запнулся.
– Не уверен, что могу помочь. Мне пора. Передавай ей привет от старого приятеля.

Я медленно пошел по улице. Он догнал меня буквально через пару минут.

– Простите. Вы Улисс, да?

Я обернулся так же медленно.

Он уже не улыбался. Его лицо застыло, как гипсовый слепок, выделялись только глаза. Невинные и испорченные одновременно, сейчас они были просто перепуганными. По-детски. Даже можно сказать, по-человечески.

– Рэйчел… рассказывала… обо мне?

– Нет. Никогда… Просто она почти не спит, а когда засыпает, то повторяет ваше имя. И плачет. А потом злится так, что ее трудно успокоить.

– … выспалась… в свое время, - сказал я тихо, скорее сам себе.

Он не отрывал от меня глаз, как будто боялся, что я повернусь и уйду, оставив его без ответа.

– Вы ее убьете?

Честно говоря, я не ожидал такого вопроса. Мальчик был совсем не прост, и сама мысль, которую он выразил, явно далась ему очень тяжело. Это был даже не вопрос, по сути, потому что через секунду он сказал:

– Не убивайте ее. Пожалуйста.

Я взял его за подбородок, чтобы рассмотреть лучше; он не сопротивлялся, только зрачки расширялись и сужались в такт дыханию, а на висках под прозрачной кожей проступили голубые вены.

– Почему нет?

– Она самое лучшее, что со мной произошло.

Я отпустил его, пораженный. Вот это да! Оказывается, я создал нечто такое… нечто прекрасное; оказывается, моя Рэйчел - САМОЕ ЛУЧШЕЕ, ЧТО С КЕМ-ТО ПРОИЗОШЛО!

– Я сделаю ВСЕ, что вы захотите.

– Все? А если я захочу убить тебя?

Он посмотрел вверх, словно призывая небеса в свидетели.

– Ну, если Рэйчел умрет… это равносильно. Я без нее ничто.

Я в первый раз такое видел. Отдать жизнь за кого-то, как это странно. Как это неестественно. Но если этот кто-то - самое прекрасное, что с тобой произошло… может, я и смогу понять. Может быть. Данте бы точно не понял, а я постараюсь.

– Просто передай ей привет, - сказал я наконец, бессознательно погладив его пальцем по щеке. Он изобразил почти-улыбку, ему хотелось верить мне, но это было сложно.

– Что же вы друг с другом сделали?..
– спросил он только.

– Береги ее, Харлан. Я ее не трону. Но не дай ей охотиться на меня, иначе уже ничего нельзя будет поделать.

Я оставил его вопрос без ответа. Что мы сделали друг с другом? Я ее убил. Она меня ранила. Что же, орел - путь изначально более тернистый, чем решка, и мне было об этом известно. После слов Харлана я чувствовал себя Богом, Пигмалионом… а возможно, доктором Франкенштейном, и это было необыкновенное чувство. Чувство Творца.