– Ты можешь обманывать себя, но меня обмануть тебе не удастся. Я прекрасно знаю Мэри, она никогда бы не позволила тебе прикоснуться к ней.

– Это не твой ребенок, – Марк Маккормик гнусно улыбнулся.

От этой улыбки Мейсону сделалось не по себе: холодок пробежал по его спине и он внезапно понял, что Марк говорит правду, вернее то, что может быть правдой.

Он почувствовал это, но ему не хотелось верить, Мейсон желал как можно дольше не знать правды, заблуждаться, ведь если бы Марк не врал, это означало бы, что Мэри обманывает его, а тогда – должен произойти крах.

Все, с таким трудом построенное Мейсоном, разваливалось у него на глазах и он почувствовал непреодолимое желание напиться, забыть обо всем, не видеть Марка, не видеть Мэри, своего отца.

Чаша терпения Мейсона была переполнена, нервы его сдавали, но он еще нашел силы сдержаться, сделал последнее отчаянное усилие сохранить если не спокойствие, то по крайней мере, создать его видимость. А Марк, почувствовав, что Мейсон сдается, продолжал хлестать его словами, заставляя вжиматься в кресло.

– Все что ты говоришь, Мейсон, справедливо, но справедливо до определенного момента…

– До какого? – еле слышно спросил Мейсон, хотя уже знал ответ.

– Это справедливо до того, как ты соблазнил Мэри. Наш брак, Мейсон, не состоялся, но потом, когда ты соблазнил ее, наш брак стал реальностью. Мэри, в самом деле, не хотела подпускать меня к себе, но потом… – Марк сухо рассмеялся, – она сделала это, не знаю уже зачем. Может, она хотела сравнить меня и тебя, Мейсон? Не знаю, в чью пользу получилось сравнение, но ребенок может быть моим. Это реальность и ты не отмахнешься от нее, Мейсон, сколько бы ни старался.

Мейсон прикрыл глаза. Он нервно поднес стакан к губам и выпил его залпом.

Марк самодовольно улыбнулся. Он со злорадством отметил, как дрожат руки Мейсона и как стакан ударил его по зубам.

В глубине зала, занятые своим разговором, буквально Щебетали счастливые Лайонел и Августа Локриджи. Они пили шампанское, предчувствуя свою победу над мистером Кэпвеллом.

Августа ради такого случая вырядилась чрезвычайно экстравагантно: ее голову повязывал ярко– красный платок, сколотый большой брошью, на пальцах блестели огромные перстни. Она манерно держала тонкий бокал в левой руке и позванивала по нему одним из перстней.

Лайонел любовался своей бывшей женой, а Августа, в свою очередь, с восхищением смотрела на Лайонела. И хотя в ресторане уже почти никого не было, все равно они играли на публику, словно бы готовились вновь вступить в большую жизнь, готовились оказаться словно на сцене – на виду у всей Санта– Барбары.

Лайонел приподнял свой бокал.

– Августа, как сказал бы отец – все в жизни – сделка, так что выпьем за сделку!

Он пригубил бокал и блаженно закатил свои маслянистые глаза.

– Чудесное шампанское, Августа, ты не находишь?

– Просто у нас прекрасное настроение, а когда хорошо на душе – все кажется прекрасным и красивым.

– По-моему, Августа, в твоих словах есть перебор, невозможно быть одновременно красивой и прекрасной.

– Но сегодняшний день именно такой.

– Еще не известно как все сложится.

– Я не выношу пессимистов. И не надо сейчас спорить, иначе мы с тобой рассоримся.

– А кто собирается спорить? Ссоры нам ни к чему, – улыбнулся Лайонел, – мы прекрасно поладили.

– Как видишь, Лайонел, дела вновь объединили нас. Смотри, может, мы еще и поженимся вновь.

– Не знаю, – задумался Лайонел, он поднял свой бокал за ножку тремя пальцами и прикоснулся дном к срезу бокала Августы.

Хрусталь издал тонкий прозрачный звук, который отлетел от их столика и погас в глубине помещения.

– Тебе не кажется, Августа, этот звук напоминает звук колоколов?

– Нет, – пожала плечами Августа, – по-моему, он больше напоминает звон денег.

– Что ж, может быть, и так. Этот звук тоже прекрасен, дорогая, как прекрасна и ты.

– У тебя довольно неуклюжие комплименты.

– Я всего лишь вернул тебе твои же слова. А неужели ты, Августа, не хотела, чтобы твой профиль отчеканили на монете?

– А ты бы хотел видеть мой профиль на монете?

– Такие монеты я собирал бы с удовольствием. Я бы хотел, Августа, чтобы нас изобразили на одной монете, на аверсе тебя, а на реверсе – меня.

Августа засмеялась и пригубила свой бокал.

– Наконец– то, ты стал чуточку сообразительнее.