Шрифт:
Амаро
I
запах лета всегда тревожен в ожидании окончанья.
спелый август натянет вожжи так, что прошлое укачает,
в пыль впечатывая подковы ради счастья [давно не метод].
рядом с осенью припаркован, парк наносит её приметы
верноподдаными мазками, устремляясь за новой драмой.
если прошлое отпускает, остальное прижмётся рамкой,
как щекой.
распахнув казарму, убегает солдат удачи
за оранжевыми глазами – в сентябри и немного дальше,
в октябри и немного глубже.
а потом, покорив глубины,
возвращается, самый лучший,
и становится нелюбимым.
II
только пуля хранит солдата, если пулю поймал зубами.
потому как она задаток сентябрей, что верны забаве
измеряться в дешёвых рюмках и словами бросаться в окна.
потому как она, тварюга, в дуло вечности смотрит волком.
но обратно не примет дуло, показательно сплюнет на пол.
девять граммов, а всё же дура, девять граммов, а всё же баба.
по дороге до медсанбата открываются небеса, и
только пуля хранит солдата, если я о нём не писала.
Прободная
Выходя из утра, как из наркоза, допиваешь то, что ещё осталось.
И почти Иванушкой станет козлик.
Но внутри сентябрь, пустота и старость.
Прохудился Бог, засорилась карма. Небеса студёней дамасской стали.
Прободная осень стоит за кадром – ради всех, что губы твои листали
[если сможешь вспомнить – попробуй сверить, а не сможешь вспомнить – забудь, не парься].
Лишь одна волшебно целует веки, лишь одна небрежно ломает пальцы.
Попроси добить тебя и пощады – предложи ей выбор, давно пора бы.
А затем в стихи приходи – прощаться [пусть они рассыпятся на караты –
красота умножится в обречённом]
Но пока в запое, в тумане, в прозе
Отбирает мысли твои девчонка с невозможным именем Очень_Осень,
Завершиться точкой равно кощунству.
Сквозняки измучались на дилемме
И шестым назначили это чувство, не трудясь придумать определенье.
Старше на девять жизней
был же кто-то родиться должен оловянным твоим солдатом.
Ник Туманов
Гнаться за сказками – это стандарт.
Если надумаешь, сделай красиво.
Может прийти оловянный солдат, ржавая фляга полна керосина,
Шрам, ни за что пересекший кадык, в жилистых пальцах – огниво и кремень.
Дверь распахнёт и попросит воды, не замечая твоей наготы
Под безнадёгой цветов в ноябре. И
Нежность заставит себя излучать, неблагодарная. Господи, как же
Сложно признаться: "Ну, ладно, ничья, Ганс Христиан, озорной старикашка!"
Огненной станет живая вода раньше, чем мальчиком станет козлёнок.
Лобное место внизу живота – вечная память невинноказнённых.
Каждый из них, сохранённых в тетрадь, не был ни глуп, ни наивен, ни болен.
Просто однажды пришёл умирать взрослым на поле последнего боя.
Каждого после хотелось создать заново – вылепить, выплавить, выжечь.
Но почему оловянный солдат с ними в сравнении кажется выше,
Кажется старше на целую жизнь, а иногда и на целые девять?
Душу захочется взять и ушить в миг, когда он гимнастёрку наденет
С иссиня-чёрной дырой на груди.
А потому у меня на засове
Сказка, в которой он должен прийти. Должен прийти. Не прийти не способен.
Королева кубков
Настроение августа – тишина. Я в молчании, будто в ладонях, слово
нагреваю. И Осень придет узнать то, о чем я молчу.
Лина Сальникова