Шрифт:
— Я догадывался об этом, — едва слышно сказал Лесовых, — однажды спросил тебя, да не вовремя. Ты прости, не обижайся.
— Эх, Андрей, — цепко схватил он руки Лесовых, — знал бы ты, что это была за девушка!
— Почему была? Может, есть.
— Нет! — с болью выдохнул Поветкин. — Все надежды рухнули. Почти два года и… ничего!
— Столько людей на оккупированной территории осталось, может и она…
— Нет, нет! В это я не верю, это исключено!
Поветкин долго стоял, не шевелясь, словно онемев и забыв, где он и что с ним. Лесовых смотрел на его отливавшие серебром волосы и не смел прервать это оцепенение.
— Эх, да что я в самом деле, — шумно вздохнув, встряхнулся Поветкин, — самое трудное позади, теперь боль немного притупилась. Так вот, Андрей, — присаживаясь к столу, совсем спокойно продолжал он, — генерал дал нам предметный и весьма полезный урок. Я уже приказал оборудовать запасные позиции для батарей, отрыть дополнительные траншеи, подготовить два направления для выдвижения танковой роты. Это все за двое суток будет сделано. Теперь главное. С утра сядем с тобой и продумаем все возможные варианты действий противника и все наши ответные меры. Нужно все обдумать, все предусмотреть. Война — это не только борьба сил, но и борьба умов. С завтрашнего же дня начнем тренировать командиров батальонов и рот, точно так же, как нас тренировал генерал. Нужно добиться, чтобы у нас в полку каждый знал, что и как ему делать в любых условиях обстановки. В любых, самых неожиданных!
Глава двадцать девятая
Привезенцев растерянно стоял на пустынной платформе и тоскливо провожал уходивший поезд. Когда за песчаным откосом насыпи мелькнул и скрылся последний вагон, он бросил вещевой мешок за спину и тревожно осмотрелся. Станция была самая захудалая, с одним разъединственным зданием и какими-то сарайчиками, с разбитой, видать еще в гражданскую войну, бурой водокачкой и россыпью грачиных гнезд на могучих вершинах серебристых тополей.
«Ни буфета, конечно, ни магазинишка», — уныло подумал он, отошел с полкилометра от станции и, сев под кустом, достал из мешка непочатую бутылку водки. Приготовясь ударом ладони выбить пробку, он вдруг остановился, пристально посмотрел на бутылку и поспешно убрал ее в мешок.
— А куда, собственно говоря, нацелился ты? — пройдя километра три, вновь остановился Привезенцев, — куда ты размахался, черт одноглазый? К теще на блины или к жене на теплую перину?
Он присел на пригорок и закурил. Одна за другой наплывали неясные, беспокойные и тревожные мысли.
«Ну, познакомился, ну, целый год письма получал; сам писал, а что из этого? Ведь ни сам, ни она ни одним словом не обмолвились о совместной жизни, говорили только о текущей обыденщине и о своих чувствах. О своих чувствах… — криво усмехнулся Привезенцев. — Бумага все выдержит, на ней не то, что пылкую любовь, на ней черт-те что изобразить можно. А на деле?..»
Он отбросил недокуренную папиросу, лег на спину, зажмурился и сразу же, как по волшебству, всплыло веселое, удивительно красивое лицо Наташи с ее неповторимыми, то сияющими, то подернутыми грустью, янтарными глазами. Это представление было так ярко, ощутимо и так призывно, что Привезенцев одним махом поднялся и торопливо зашагал по дороге. Он не заметил, как вначале мурлыча, а затем и в полный голос запел совсем позабытую, петую еще в далекой юности, немудреную песенку о коварном старце Хазбулате.
«Дам коня, дам кинжал, дам винтовку свою, а за это за все ты отдай мне жену», — бессознательно, в порыве нахлынувших чувств выводил Привезенцев, и в самом деле чувствуя себя тем самым молодым джигитом, который ради любимой девушки готов пойти на все.
— Фу, чертовщина какая, — опомнился он, — не хватало еще затянуть «Златые горы».
Он ускорил шаги и не заметил, как запел опять и опять то же самое. Хотел было оборвать песню, замолчать, но не смог. Слова сами по себе рвались из него, а напевная мелодия поднимала и властно несла его, разгоняя тревожные думы.
Давно не чувствовал он себя таким молодым и сильным, давно не испытывал такого спокойствия и душевного подъема. Дорога словно бежала ему навстречу, сокращая последние километры пути. Он легко поднялся в гору, тропинкой пробрался через кустарники недавно вырубленной рощи и, выйдя на опушку, остановился.
Внизу, по склону холма рассыпались знакомые домики деревни Дубки. В самой середине левой слободы, над свинцовой гладью пруда, поблескивала оконцами изба Наташи. В деревне было малолюдно, но во дворе Кругловых кто-то копошился. Присмотрясь внимательнее, Привезенцев понял, что это были или отец Наташи, или ее мать. Сама она в такое время, несомненно, была на работе.
По письмам он знал, что Наташа работает на птичнике, в обветшалом сарае на самом берегу нового озера, плотину которого в прошлом году с таким жаром и вдохновением строил весь полк.
Стараясь держаться в тени, он напряженно всматривался вниз, но озеро и тот самый сарайчик около него закрывал пологий холм.
«Да что я таюсь, как мальчишка!» — рассердился Привезенцев, подхватил вещевой мешок, решив ни секунды не медлить и идти в деревню. Он уже двинулся, но черная повязка, закрывавшая пустоту правой глазницы, ослабла и сползла вниз. Он присел поправить ее и опять почувствовал, как безвольно расслабло все тело, нагоняя тревожные мысли.