— Что раскрылетилась?! — уже на весь гараж кричал Селиваныч. — Кто механик: ты или я? Ремонтировать надо…

— Иван Селиванович, — с трудом сдерживая негодование, прошептала Вера.

— Вот, вот! Языком трепать, — язвительно выкрикивал старик, — это вы все мастера. Черт-те что творится!

Вера чувствовала, как нестерпимым жаром полыхало все лицо, как нервно задрожали губы и на глаза набежали слезы. Она с ненавистью взглянула на Селиваныча, шагнула было к нему, но тут же всхлипнула и, совершенно не помня, что делает, побежала в конторку.

— Как вам не стыдно, — подскочила к Селиванычу Анна, — пожилой человек, а такое вытворяет. Она всю душу в работу вкладывает, а вы орете на нее. Вы же сами вчера обещали поехать на электрозавод.

— Что сам? Какой электрозавод? — растерянно моргая опухшими веками, пробормотал Селиваныч.

— На автобазу, к дружку своему, за рессорой, — спокойно разъяснила Анна и пренебрежительно махнула рукой. — До чего же вы невыносимый стали. Не будь вы таких лет, я бы вам сказанула…

Она с ног до головы презрительно осмотрела мгновенно притихшего Селиваныча, с негодованием отвернулась от него и побежала вслед за Верой.

Из сбивчивого, отрывочного рассказа Веры Анна скорее душой почувствовала, чем поняла, что плакала Вера не только из-за обиды на Селиваныча. Она просто, — по чисто женской логике определила Анна, — в семейной жизни дошла до такого состояния, что для вспышки отчаяния было достаточно одной, даже совсем случайной искорки. Этой искоркой и была беспричинная ругань Селиваныча.

Успокаивая Веру, Анна исподволь расспрашивала ее о муже, вспоминала, что раньше говорила она о нем, что рассказывали другие, и из всего этого сделала заключение: Вера любила мужа и муж любил ее, но в их отношениях что-то произошло непонятное, от чего она очень страдала. Анна поняла также, что повинна в этом была не Вера, а ее муж. Она посоветовала Вере поговорить с Петром откровенно, но Вера, давясь рыданиями, растерянно шептала:

— Пыталась… Не получается… Вижу: он переживает, мучается, а почему — никак не пойму. Вы не думайте, Анна Федоровна, плохо о нем, он хороший, душевный. Вот только мучается отчего-то, а мне об этом не говорит.

Робко вошедший в конторку Селиваныч прервал разговор. Он, сутуло горбясь и виновато пряча глаза под зарослью бровей, медленно приблизился к Вере и старчески забормотал:

— Ну, ты прости… не обижайся… Сам себя кляну…

— Что вы, Иван Селиваныч, я просто так, — вытирая слезы, оживилась Вера. — Я не обижаюсь.

— Ну вот и спасибо, — обрадовался старик. — Ни в жизнь больше такого не допущу. Язык свой распоганый откушу.

— Вы его лучше кусачками обкорнайте, чтобы не болтал лишнее, — презрительно бросила Анна.

— И обкорнаю, обкорнаю, — с горячностью подхватил Селиваныч. — Самые острые кусачки возьму и начисто оттяпаю.

Увидев, как Вера смущенно улыбнулась, Селиваныч повеселел, расправил сутулые плечи и, все еще не поднимая глаз, успокоенно проговорил:

— Вот и ладно, вот и молодец. Не обращай ты внимания на старика. Поедем-ка вместе на электрозавод. Я этого дружка своего наизнанку выверну, а ты что ни на есть самое лучшее отберешь.

«Что взять с него? Как дитя малое, — проводив Селиваныча в цех, думала Анна. — То вихрем на всех наскакивает, то разреветься готов. А Верочка-то… Как же ей помочь?

Первой мыслью Анны было поговорить с ее мужем, с этим Петром Лужко. Но, может, он с ней и разговаривать-то не пожелает. Отвергла она и мысль сказать об этом Вериному отцу. Он по старости стал не лучше Селиваныча.

«Александр Иванович, вот кто, — с радостью подумала она о Яковлеве. — Если он возьмется, то во всем до винтика разберется. Дел-то у него, правда, свыше головы, но была не была — попытаюсь».

Как и обычно в рабочее время, Яковлева в парткоме не оказалось. Заваленная бумагами единственная на дирекцию, партком и завком секретарша буркнула, что Яковлев ушел в третий механический, а потом, подняв голову и виновато улыбнувшись, поправилась:

— А может, в литейный, там новую печь пускают и что-то не ладится.

Работая на грузовике по полторы, по две, а то и по три смены, Анна редко бывала в основных цехах завода. Когда Толик поступил на работу, она знала, что на заводе был всего один цех и именовался он не первым, не вторым, не третьим и не литейным, а просто механическим. В нем стояли токарные станки, и на одном из них, самом дальнем, работал ее сынишка.

Толик, прибегая домой, частенько говорил что-то о новых станках, о каких-то других цехах, но истомленная работой Анна через пятое на десятое слушала его.

Сегодня, почти через полгода после того, как начал Толя работать, Анна впервые вошла в дрожавший от гула машин знакомый цех, кинула взгляд на то самое место, где всегда работал Толик, и замерла. Ни сына, ни его станка не было. Во всю непомерную длину цеха, от ворот, где она остановилась, и до едва видимых вдали вторых ворот, ровными рядами стояли гудящие станки. И у каждого из них виднелись женщины. Сколько ни смотрела Анна, ни одного мужчины или подростка найти не могла.