— Значит, все роет и роет, — зная, что Дробышев устал и задерживать его нехорошо, но внутренне не желая отпускать его, проговорил Чернояров. — Ну что же, и мы не меньше копаем, а, пожалуй, и побольше. Что это у вас? — увидев в руке Дробышева толстую книгу, спросил он.

— Томик Куприна достал в первом батальоне. Замечательная вещь! — воскликнул Дробышев. — Я давно мечтал прочитать, да как-то не попадалось больших сборников, все брошюрки тоненькие. А тут смотрите: и «Поединок», и «Гранатовый браслет», и «Олеся», и рассказов штук пятьдесят. Хотите почитать, товарищ старший лейтенант, я еще «Войну и мир» не дочитал.

— Да некогда читать-то, — смущенно пробормотал Чернояров, вспомнив, что уже много лет, кроме уставов, наставлений и различных пособий, никаких книг не читал. — Дела все, работа.

— Да в перерывах, знаете, затишье когда. А у нас теперь все время затишье, бои-то неизвестно когда начнутся, — пылко убеждал Дробышев. — В этой книге такие вещи, такие вещи… Только читать начнете, не оторветесь. Просто дух захватывает, как будто на крыльях взлетаешь.

— Если книга свободна, давайте, — желая доставить Дробышеву хоть маленькое удовольствие, согласился Чернояров. — Почитаю, если время будет. Но одно условие: если книга потребуется, скажите, сразу же отдам. А теперь идите-ка спать. До обеда.

После ухода Дробышева Чернояров дочистил костюм, протер и смазал сапоги и, зная, что завтрак будет еще не скоро, раскрыл взятую у Дробышева книгу. Он не посмотрел названия того, что начал читать, но с первых же строк почувствовал вдруг какое-то удивительное наслаждение. Обычными, так хорошо и давно знакомыми словами описывалось ненастье на черноморском побережье, потом резкая перемена погоды и подготовка княгини Веры Николаевны к именинам. Все было просто, обыденно, буднично, но Черноярова охватила праздничная радость. Он физически ощутимо чувствовал и нудный моросящий дождик, и прозрачные, насквозь пронизанные солнцем морские дали, и тихую радость счастливой именинницы.

Он оторвался от чтения только тогда, когда связной принес завтрак, а затем вновь жадно забегал глазами по убористым строчкам. Он не помнил, сколько прошло времени, забыл, где находится, весь уйдя в переживания Веры Николаевны и влюбленного в нее жалкого и несчастного Желткова. Когда же дочитал последнюю строчку и, лихорадочно перелистав книгу, увидел название «Гранатовый браслет», невыразимое грустно-тоскливое и тихое, безмятежно-радостное состояние овладело им. Он сидел на соломенном тюфяке, опустив голову на руку и чувствовал, что еще мгновение — и расплачется. Подобные чувства были столь новы и неожиданны для него, что он не пошел в третий взвод, куда собирался пойти, лег на тюфяк и до обеда читал один рассказ за другим.

С этого дня, словно переродясь и найдя самое важное в жизни, Чернояров не упускал ни одной свободной минуты, чтобы не почитать. Как и все люди, поздно пристрастившиеся к чтению, он глотал подряд все, что попадалось, с детской непосредственностью радовался и негодовал при резких поворотах в судьбе героев, совершенно не обращал внимания на язык и стиль написанного, весь уйдя в ту жизнь и события, которые составляли содержание читаемого. Его внезапно вспыхнувшая жадность к чтению перебарывалась теперь только одним — письмами к жене и дочке, которые писал он теперь через два-три дня.

Один на один Лесовых редко встречался с Чернояровым, но из шутливых, едких, сочувственных или осуждающих рассказов, которые о бывшем командире полка ходили между офицерами, знал о нем многое. Первое, что особенно горячо обсуждалось среди офицеров полка, было то, что сразу же, придя в роту, Чернояров отказался от ординарца и все мелкие бытовые работы делал сам, не позволяя никому даже вырыть для себя щель. Одни офицеры этот поступок одобряли, как свойственное именно советскому офицеру благородное качество; другие, наоборот, яростно утверждали, что Чернояров просто-напросто фиглярничает, пытается своим внешним спартанством обмануть других людей и показать, как глубоко осознал свои недавние трюкачества и честно взялся за исправление своих недостатков.

Второе, что вызвало так же много разговоров в полку, был не менее резкий отказ Черноярова от водки. В разных вариантах и с разными подробностями рассказывали, что Чернояров так цыкнул на старшину своей роты, когда тот, узнав, что Чернояров вернул посланную ему норму водки, сам лично принес целых три порции.

И еще немало почти легенд ходило в полку и о прежней, и о теперешней жизни Черноярова. Многое было явным вздором, многое преувеличением и неизбежным в таких случаях злорадством, но многое было и правдой, в какой-то мере отражающей сложную натуру Черноярова. Лесовых вначале не поверил, что Чернояров сам, вместе с солдатами, сбросив гимнастерку или засучив рукава, копает траншеи, рубит и пилит лес, строит дзоты и блиндажи. Многие командиры рот и даже взводов обычно организовывали работы и руководили ими, а сами редко брались за лопату, за топор, за кирку-мотыгу и ломик. Тем более, зная прошлое, трудно было ожидать этого от Черноярова. Его стихией, как считал Лесовых, было властное командование, управление другими людьми.

Однажды в разгар окопных работ Лесовых ночью пришел во второй батальон. В бледном свете низкой луны увидел он бывшего командира полка вместе с группой пулеметчиков. Потный, запыленный, без фуражки, в расстегнутой и распоясанной гимнастерке, Чернояров долбил киркой-мотыгой землю. Позади него петляла глубоченная траншея. Через ночь Лесовых снова увидел Черноярова. Огромный, казавшийся в темноте гигантом, он держал на плече комель толстого бревна, другой конец которого, сгибаясь под тяжестью, несли двое пулеметчиков. Поэтому через неделю Лесовых нисколько не удивился, когда узнал, что вторая пулеметная рота первой в полку закончила основные оборонительные работы и построила самые лучшие и самые прочные дзоты для своих пулеметов.