В воскресенье под вечер, решив написать семье большое письмо, он присел к столу и задумался. За окном, чихнув, взревел мотор, послышались чьи-то голоса, и в комнату вбежал генерал Решетников.

— Товарищ генерал, — встал навстречу ему Бочаров, — прямо из Москвы?

— Только что из самолета, — торопливо раздеваясь, ответил явно возбужденный и радостный Решетников. — Переоденусь и бегу в штаб фронта. Генерал Ватутин вернется завтра. Что, не терпится новости узнать? — лукаво взглянув на Бочарова, усмехнулся Решетников. — Новости замечательные! Скажу кратко. Прошлой ночью состоялось заседание Ставки Верховного Главнокомандования. Ставка считает, что Гитлер не может перейти к обороне и в целях сохранения своего престижа, удержания Донбасса и Украины, поднятия духа войск и немецкого народа обязательно будет наступать. И наступать не где-либо, а именно на Курский выступ двумя комбинированными ударами на Курск; одним со стороны Белгорода, вторым со стороны Орла. Главная ударная сила, основная надежда Гитлера — танки. Вот поэтому, чтобы избежать лишних потерь и сохранить наши силы, Ставка решила преднамеренно отказаться от наступления и перейти к обороне, разгромить на мощных, заранее подготовленных позициях основные танковые массы Гитлера, а затем перейти в решительное контрнаступление, добить главные вражеские ударные группировки и начать освобождение Украины и Белоруссии. Весь Курский выступ приказано превратить в сплошную, непреодолимую оборону, в первую очередь противотанковую. Решение этой задачи возложено на Центральный фронт под командованием Рокоссовского и на Воронежский под командованием Ватутина. Членом Военного совета к Ватутину назначен Никита Сергеевич Хрущев. На днях он приедет сюда. Одновременно с созданием обороны Курского выступа Западному, Брянскому и Центральному фронтам приказано подготовить наступление с целью ликвидации орловского плацдарма гитлеровцев, а Воронежскому, Степному и Юго-Западному фронтам — контрнаступление на белгородско-курском направлении.

— Это же грандиозно! — воскликнул Бочаров.

Новости, сообщенные Решетниковым, так взволновали и потрясли Бочарова, что он несколько минут поспешно шагал по комнате, потом на целый час приник к топографической карте. Рассматривая эту, до мелочей изученную линию фронта, огибавшую с востока Орел и Белгород, а Курск с запада, он, как наяву, представлял какие великие события развернутся здесь в самом ближайшем будущем. У него теперь не оставалось никаких сомнений, что именно здесь, у основания Курского выступа, со стороны Орла и Белгорода на Курск нанесут гитлеровцы свой главный удар. И если гитлеровцы ударят именно здесь, то натолкнутся на мощную, заранее подготовленную оборону советских войск и завязнут в ожесточенных, изнурительных боях. А затем, когда наша оборона сломит основные силы вражеских ударных группировок, перейдут в наступление на Орел Западный и Брянский фронты, к ним присоединится Центральный, потом начнут контрнаступление на Белгород и Харьков Воронежский, Степной, Юго-Западный фронты, и начнется победное шествие на запад по Украине и Белоруссии, к государственным границам, к самой Германии, к концу войны. Никогда Бочаров так ощутимо и реально не представлял себе близость окончания войны, как сейчас. Он уже видел, как целыми эшелонами возвращаются демобилизованные воины в свои деревни, села, города, как сам он едет к семье, а потом куда-нибудь к новому месту службы, и едет не один, а с Аллой, с Костиком и с еще новым членом бочаровской семьи: сыном или дочкой.

— Андрей Николаевич, — прервал его думы глухой и тревожный голос генерала Решетникова. — У вас несчастье в семье, берите машину и поезжайте домой…

Сергей Слепнев лежал на кровати, обессиленно раскинув по лоскутному одеялу исхудалые руки. Мать бесшумно скользила по тускло освещенной сквозь замерзшие оконца избе и, тайком поглядывая на сына, вздыхала. Галя, к счастью, была на работе, и лишь одно это радовало Сергея. Он потянулся было за кисетом с табаком, но тут же отдернул руку, вспомнив, как умоляла Галя бросить курить и он сам поклялся, что в жизни не возьмет ни одной папиросы. Борьба с желанием курить отвлекла его, он расслабил грудь и, словно вырвавшись на свободу, кашель потряс все тело. Мать, горестно поджав губы, протянула ему кружку с горячим молоком, но он нетерпеливо отстранил ее ослабевшей рукой и, стиснув зубы, поборол кашель. От напряжения на глазах навернулись слезы, но в груди стало легче, и мысли сразу же потекли спокойнее, возвращая его к привычным делам. Он давно ждал приезда Листратова, хотел о многом поговорить с ним, только с глазу на глаз, без назойливого присутствия Гвоздова. Но вспыхнувший приступ болезни опять сорвал все, и теперь оставалось только дожидаться выздоровления и самому поехать в райисполком. Иного выхода не было. Ни писать, ни тем более говорить по телефону о делах, еще самому не совсем ясных, он не мог. Сергей опять мысленно начал перебирать все, о чем нужно было поговорить с Листратовым. В колхозе «Дубки» дела явно шли совсем не так, как представлял это в районных организациях Гвоздов и как по его утверждениям понимали многие районные руководители. С заступлением Гвоздова на пост председателя колхоза, положение в Дубках не только не улучшилось, а, наоборот, становилось все сложнее, острее и запутаннее. Осенью почти все зерно ушло на хлебозаготовки. Осталось было четыре тонны для распределения колхозникам, но Гвоздов выступил на совещании председателей колхозов и с бахвальством наобещал перекрыть план хлебозаготовок. На это и ушло последнее зерно. На трудодни колхозники не получили ни грамма. Почти так же произошло и с картошкой. Гвоздов опять наобещал в районе и последние запасы картофеля вывез на заготпункт. Об этом, как о высоком патриотическом поступке колхозников и самого Гвоздова, писали районная и даже областная газеты, на совещаниях Гвоздова называли одним из лучших председателей колхозов, но Слепнев всей душой понимал, что действиями Гвоздова руководило не желание помочь стране в трудное время второго года войны, а лишь стремление лично выдвинуться, отличиться и даже ценой обездоливания колхозников завоевать себе авторитет. Слепнев не однажды собирался выступить прямо и разоблачить карьериста и шкурника, но вокруг Гвоздова был создан такой ореол председательской славы и сам он при каждом удобном случае так яростно и вдохновенно говорил о необходимости отдать все для победы над врагом, что прямое выступление против него могло прозвучать чуть ли не как подрыв основ Советской власти. К тому же в райком партии одно за другим поступали анонимные письма, в которых Слепнева обвиняли в попустительстве лодырям, в защите людей, мешающих колхозному делу, в стремлении подорвать авторитет нового председателя колхоза Алексея Гвоздова.

По этим письмам приезжали представители райкома и райисполкома, расследовали, ничего серьезного не находили, но все же, уезжая, советовали Слепневу быть внимательнее и бдительнее, не забывать, что идет ожесточенная борьба на фронте, что и внутри страны есть замаскированные враги, которые открыто выступить не могут, но всячески стараются вредить исподтишка и саботировать все патриотические начинания. Об этом говорили Слепневу даже на бюро райкома партии и на совещании председателей сельсоветов в райисполкоме. Слепнев все отвергал, доказывал фактами лживость обвинений, ему сочувствовали, верили, но все же рекомендовали быть повнимательнее.

Вначале Слепнев не думал, что анонимные письма исходят от Гвоздова, но старик Бочаров упрямо твердил ему, что все это дело рук Гвоздова, и однажды, застав Слепнева за чтением очередной анонимки, воскликнул:

— Вот, вот! Ты все благодушенствуешь! Смотри!

Он вытащил из засаленного бумажника справку о том, что Николай Платонович Бочаров является членом колхоза «Дубки». Справку красными чернилами подписал Гвоздов. Красными чернилами было написано и анонимное письмо.

— Вот! — опять воскликнул Николай Платонович. — Во всей деревне, окромя Гвоздова, красных чернил ни у кого нет.

Письмо могли написать не только в Дубках, но и в любой другой деревне или даже в районном центре, — решительно возразил тогда Слепнев, но сам впервые согласился с Бочаровым, что если и не все, то большая часть писем сочинена Гвоздевым.

С этого времени Слепневу многое стало ясно в поведении Гвоздова.

За зиму Гвоздов сам дважды ездил в Тулу и раза четыре посылал жену. На железнодорожную станцию выезжали они с мешками и свертками, а возвращались налегке. Деревенская молва сразу же разнесла цель гвоздовских поездок. Они по баснословным ценам продавали в Туле мед, мясо, яйца. Поэтому, когда начался сбор средств в фонд обороны страны и Гвоздов на колхозном собрании торжественно заявил, что на строительство танковой колонны наличными вносит пятнадцать тысяч рублей, Слепнев грустно улыбнулся и чуть не сказал вслух:

«Твои пятнадцать тысяч это всего два-три пуда меду, а ты собрал его пудов восемь».

И опять на первой странице районной газеты был напечатан портрет Гвоздова с описанием его патриотического поступка и призывом следовать примеру передового председателя колхоза.

В колхозе Гвоздов вел себя настоящим царьком. Заседаний правления колхоза почти не собиралось, кладовщик и счетовод трепетали перед Гвоздовым, бригадиров давно уже не было, и все дела вершил сам Гвоздов. Почти каждый день он ходил под хмельком. Подмерзший ранней осенью картофель и на колхозных полях, и на приусадебных участках во многих домах шел на самогон. Слепнев несколько раз на собраниях уговаривал и предупреждал самогонщиков, но каждую ночь где-нибудь из трубы пробивался сладковатый запах самогонной гари. Слепнев с участковым милиционером обошел все дома, еще раз предупредил каждого, отобрал и разломал семь самогонных аппаратов, но и это мало помогло, а, наоборот, обернулось против самого Слепнева. Ярые самогонщики обозлились на него, понаделали новых аппаратов и варили сивуху тайком, скрываясь в сараях, подвалах и даже в лесу. Сам Гвоздов самогон не варил, но знал каждого самогонщика и, как говорили в деревне, нюхом чуял, где закипала пахучая жидкость. Как-то само собой установилось некое подобие дани самогонщиков Гвоздову. Самый крепкий первач шел ему, как откупное за молчание и попустительство. Но опять все это делалось тайно, и сколько ни пытался Слепнев уличить Гвоздова в этом взяточничестве, никто из самогонщиков не выдавал его.

Было немало и других случаев корыстолюбия Гвоздова. Удивительно прочно прижился своеобразный неписаный закон, что любой колхозник, прежде чем просить у председателя колхоза лошадь для поездки по делам или гнившую на полях солому для скота, должен был угостить Гвоздова. Об этом знала вся деревня, но как только Слепнев пытался установить факт взяточничества, колхозники или отмалчивались, или равнодушно говорили:

— Да брось, Сергей Сергеевич, какие там взятки. Верно, заходил Гвоздов, выпивал, но пришел он, когда мы сидели за столом, ну и поднесли ему, это у нас испокон веков заведено.