— Что так? — удивился Андрей.

— Я и сама не знаю, — задумчиво проговорила она. — Я никогда не жила в деревне, живого кулака и в глаза не видела, только по книгам я их себе представляла. Гвоздов напоминает мне того самого кулака, каким сложился он в моем представлении.

— Замашки-то кулацкие еще раньше были у Алешки. И отец его все в богатеи рвался.

— Папа с ним очень не ладил. Вначале я думала, что все из-за места председательского. А потом убедилась — нет, он его просто как человека не любил. Вот в Сергее Слепневе он души не чаял. Какой человек это, Андрюша, я таких мало встречала. Все людям, все, все, до последней кровинки. Ногу на фронте потерял, легкое пулей пробито, а работает день и ночь. Теперь свалился, совсем больной лежит. Ты бы зашел к нему. Он всегда о тебе спрашивает.

— Завтра на могиле побудем и, может, к нему зайдем. Трудно тебе, а? — склонясь к жене, прижался губами к ее щеке Андрей.

— Нет, что ты, — вспыхнув от ласки мужа, жарко прошептала Алла. — Я еще денек полежу и ходить начну понемножку. Мама-то совсем замоталась: и горе, и хозяйство, и Костик, да и я тоже развалялась.

— Надо тебе уезжать из деревни. Трудно тут с детьми. Когда отец был — еще ничего, а теперь…

Андрей помолчал, глядя в бездонные счастливые глаза Аллы, и опять прижался к ее нежной щеке.

— Буду просить квартиру в Москве и сразу же перевезу тебя с малышами.

— Не стоит пока, — возразила Алла. — Маленькая еще слаба, куда с ней ехать. Да и Костику весной и летом привольнее в деревне. А в городе-то душно, пыльно. Подождем до осени, а на зиму можно и переехать.

— Наша взяла! — вихрем влетев в избу, прокричал взбудораженный Костик. — Их четыле, и нас тли и — победили!

— Ух ты, вояка, — поймал его Андрей и, обхватив одной рукой сына, другой жену, замер в безмятежном оцепенении.

— Погоди малость, не так быстро, — остановила Наташа Галю Слепневу. — Как это написано там: значит, мел нужно давать, известь. К чему же это мел-то с известью?

— Организм птичий так требует, — глядя в раскрытую книгу, пояснила Галя. — Тут столько всего понаписано, ох, и хватим мы с тобой горюшка с утяточками этими.

— Так уж и хватим, — наставительно возразила Наташа. — Испокон веков вся деревня уток выращивает, а мы что, хуже других?

— Выращивают!.. Десяток, ну два, а нам с тобой целых две тыщи привезут, да маленьких, крохотных, дунет ветерок — и вверх лапками.

— Не паникуй, Галюха, как говорят военные, — обняла Наташа подругу. — Всех выходим, к осени такое стадо разведем, на целый полк мяса утиного хватит.

— Чтой-то ты все про военных да про военных. Уж не сама ли в армию собираешься?

— И не говори, девонька, — переливчато засмеялась Наташа. — Сплю и вижу мундир военный, погоны солдатские, как теперь носят, и саблю, непременно саблю, хоть в полку-то, что у нас стоял, ни одного не только с саблей, даже с кинжалом не было.

— Ух, и веселая же ты, Наташа, и легко же с тобой, — цепко обвила ее руками Галя и закружила по сараю.

— Да постой, постой, — отбивалась Наташа, — ты же меня совсем затормошила. Веселая, — сев на перевернутый ящик, уныло проговорила она. — И грех, правда. Я ведь, Галечка, как узнала про смерть Павла, вроде заново на свет народилась. А тут еще…

Она мечтательно улыбнулась, сдвигая красивые, изогнутые брови, зажмурилась и резко встряхнула головою.

— Пишет он? — подсела к ней Галя.

— Чуть не каждый день. Вчера получила.

— Я помню его: усатый такой, грозный, настоящий вояка.

— Усы и грозность только видимость. В душе-то он совсем другой. А теперь раненый, в госпитале лежит, — погрустнела Наташа, — вот уже два месяца. Серьезное, видать, ранение, а какое, не знаю. В каждом письме спрашиваю, — уклоняется, таит. Только пишет, что на фронт больше не попадет и из армии его уволят.

— А Сережа и во сне про армию разговаривает, — прошептала Галя. — То все про колхозы, про дела сельсоветские, а вот нынче — про армию. Я и не догадывалась, что он о фронте мечтает.

— Хороший у тебя Сережа. Ты, Галинка, еще не распознала, какой он человек. Здоровьем только слабоват, поддержать его нужно, подлечить.

— А как, как поддержать-то, — с горечью воскликнула Галя, — он так и рвется из дому. Все ему нужно, до всего дело. Мы с мамой следим все время, чтобы не убежал. Хоть слушается пока, лежит смирно, а я же вижу: невмоготу лежать. Душа-то его не дома, а в сельсовете, в колхозах. Теперь ему хоть дело нашли, книг со всей деревни насобирали. Обложился кругом и читает, читает, день и ночь читает.