Листратов оторвался от еды и впервые пристально посмотрел на Гвоздова. В чистеньком военном обмундировании сидел он на краешке стула, положив руки на колени, обтянутые длинными голенищами добротных чесанок в новеньких галошах. Серые глазки смотрели искательно и настороженно.

«Фу ты, черт, какой он весь масляный», — с неожиданным раздражением подумал Листратов и сухо спросил:

— Как дела в колхозе? Семена получили? Как с птицей и с рыбой в озере?

— Все в норме, — с готовностью ответил Гвоздов. — Привезли вчера последние три центнера яровой пшеницы. В совхозе с инкубатором уладил все: им отдаем яйца, а от них получаем недельных утят и гусят. На днях старик Бочаров за мальками карпов едет. Тоже есть полная договоренность и все такое.

— А как сам Бочаров?

— Бегает старик, — без тени недовольства ответил Гвоздов. — Ворчит, как всегда, критикует направо и налево, а так ничего, старается.

— Старается, значит. Это хорошо, — безразлично проговорил Листратов, думая, зачем все-таки приехал дубковский председатель. Словно поняв его мысли, Гвоздов еще ближе придвинулся на край стула и, помявшись, глухо заговорил:

— Я тут по делам хозяйственным в разные места ездил и к вам… У меня, можно сказать, — нерешительно, потупив глаза, продолжал он, — у меня не совсем служебное и, можно сказать, вроде и не личное…

Листратов тайком кивнул жене и, когда та понимающе скрылась в детской комнате, спросил:

— Говорите, говорите, какое у вас дело?

— Вы, Иван Петрович… Я, Иван Петрович… Меня, Иван Петрович, — то ли намеренно, то ли действительно в полнейшей растерянности бормотал Гвоздов. — В общем, Иван Петрович, вы меня, по сути дела, чуть ли не с малых лет знаете. Я вроде как ваш выдвиженец. В общем, Иван Петрович, я надумал в партию поступить и, в общем, хочу попросить у вас характеристику, рекомендацию, так сказать.

— Рекомендацию? — испытывая какое-то странное раздвоение и не зная, что сказать, переспросил Листратов. — Что ж, рекомендация. Вот в следующую пятницу приедете на совещание…

— Спасибо, Иван Петрович, — вскочив со стула, схватил руки Листратова Гвоздов. — Век вашим должником буду, всем отблагодарю…

— Ну, ладно, ладно, — смущенно пробормотал Листратов, высвобождая свои руки. — Вот чай, пожалуйста, пейте.

— Премного благодарен. Сыт, больше некуда. Спешить надо, время-то — скоро вторые петухи запоют.

— Да вы останьтесь, ночуйте, к чему в такую темень выезжать.

— Алексей Миронович, куда же вы, — выплыв из детской комнаты, нараспев запричитала Полина Семеновна. — Мы вас не отпустим. Отдохните до утра, а там и в дорожку.

— Нет, нет, Полина Семеновна, никак не могу. Дела, знаете, целый колхоз на шее висит. И так, почитай, сутки как отсутствую. Мало ли что случиться может, — твердо, с почтительной вежливостью отказывался Гвоздов, натягивая черной дубки полушубок с серым каракулевым воротником.

— Ах, жалость какая, — хлопотливо суетилась Полина Семеновна. — Хоть бы детишкам вашим подарить что. Может, конфеты остались, — загремела она ящиком комода. — Да нет, как на грех, все вышли.

— Не надо, не надо, ничего не надо, — отмахнулся Гвоздов. — Я уж накупил им подарков, в обиде не будут.

— Какой человек, какой человек, — распевала Полина Семеновна, когда Листратов, проводив Гвоздова, вернулся в столовую. — Душевный, отзывчивый, прямой. И тебя он так уважает, так ценит, только и говорит все про тебя и про тебя.

— Ну, ладно, ладно, спать пора, — недовольно проговорил Листратов.

— Да ты чаю-то хоть выпей. Мед же такой изумительный. Целый жбан Алексей Миронович привез.

— Что?! — побагровев от неожиданности, крикнул Листратов. — Какой жбан, какой мед?

— Пчелиный, самый настоящий, с липовых цветков, — нисколько не смутясь, спокойно сказала Полина Семеновна.

— Что, может, и ветчину, и яйца тоже Гвоздов привез?

— И ветчину, и яйца, и мешок крупы первосортной…

— Да ты что? — взревел, подскакивая к жене, Листратов. — Ты в уме или совсем ополоумела!

— Я-то ничего, а ты вроде того, — густым басом, предвещающим Листратову начало обычной бури, отпарировала Полина Семеновна.

Задыхаясь от гнева, Листратов, чтобы не броситься на жену, врезал ногти в ладони и намертво стиснул зубы.

— А ты что, — перешла на привычный в ссоре визгливый крик Полина Семеновна. — Думаешь твоими пайками, хоть они и начальнические, прожить? На них с голоду опухнешь и детей переморишь. Все люди как люди, достают, где удается, а он, чистюля, размазня, целыми днями по колхозам носится и крохи продуктов для семьи не привезет. Кто только выдумал тебя на мою голову!