Важный, потому что после чтения списка книг и до того момента, когда открылась дверь и вернулась Фрэнни, была долгая пауза. Кейт представила, что в это время Чарльз мог водить носом кругом, рассматривать картины… Или картус дырочкой, висящую на стене.

Все это приобрело смысл, когда Кейт дошла до пленки, датированной (в неестественной для Чарльза манере) девятым октября.

— Я поняла, что наша последняя встреча должна действительно стать последней, — начала Фрэнни. — И удивлена тем, что снова вижу вас.

— Я был в Карвилле.

— Где?

— Фрэнсис, ради Бога. Карта висит на стене, кто угодно может увидеть и заинтересоваться.

Ясно? Карта.

— Никто до сих пор ничего не замечал.

— Я заметил.

— Карвилля на карте нет. Он чертовски маленький.

— Булавочная дырочка не слишком маленькая. Вы воткнули булавку в карту, которую вам подарили на день рождения, когда вам исполнилось двенадцать лет. Или что-то подобное. Признаю, вы сами подтолкнули меня к ней, я заинтересовался.

Ясно? Прокол.

— Но почему Карвиллъ?

— Потому что я знаю.

— Знаете? Ничего особенного вы знать не можете. Кто-то вам объяснил. Кто?

— Вы. Карта. Хейл Мохалу.

— Что?

— Когда я брал у вас первое интервью, вы сказали, что кто-то вам звонит «по вопросу о Хейл Мохалу».

Он имел в виду звонок с Гавайских островов. Хейл Мохалу — это больница возле Гонолулу.

— Пациенты Хейл Мохалу должны были переезжать в более современную больницу. Но кое-кто остался в знак протеста против переселения… Я поднял материал. Есть документы на этот счет, а также фактически доказано, что вы состоите там на учете.

— Я состою на учете во всяких больницах. Не забывайте, что мой отец был врачом. Больницы меня интересуют. Я на учете в роддоме, но не беременна, в психиатрической больнице, но не сумасшедшая…

— Но у вас есть кое-что общее с пациентами в Хейл Мохалу.

Кейт представила, что он подходит к ней, протягивает руку, пытается быть не таким агрессивным, сглаживает возникшее отчуждение.

Он говорит:

— Фрэнсис…

— Не трогайте меня!

Дальше развивается какая-то безобразная сцена. Кто-то вламывается в дверь. Кейт представляет, что этот кто-то подслушивал снаружи, был готов к чему-то плохому. Как пишут в пьесах, появился некто по имени Билл.

— Полно, Билли, —голос Мак-Алистер звучит почти весело.

— Вы кричали. Простите. Я…

— Я могу еще закричать, Билл. Могу орать, рвать и метать. И плакать. Почти наверняка буду плакать. Но эта сторона вашего характера, благодаря которой вы так преданны, видите, слышите, думаете за меня… в этот раз вы должны все игнорировать: слезы, крики и сломанную мебель. Наверняка будет сломанная мебель, а когда все закончится — забудем начисто все, что происходило.

— Фрэнсис…

— Пожалуйста!

Кейт представила, как Билл пятится к двери, неожиданно, но послушно, поскольку у него есть все качества, о которых говорила Фрэнсис, и, возможно, даже больше, чем она себе представляла, поскольку снова звучит ее голос:

— Бедный Билл. У него было такое блестящее будущее.

— Никто из-за этого не лишился будущего.

— О? Разве это не попадет в газету?

— Я ничего не написал…

— Значит, вы планируете специальную газету в стиле Джеральдо Риверы?

— … и ничего писать не собираюсь, и не собирался…

— Не забудьте жуткие фотографии.

— … никогда.

— Мои фотографии придется подделать…

Здесь, по мнению Кейт, Фрэнсис, должно быть, вытянула руки и рассматривала их, поворачивая перед собой.