– Узнаешь?

– Как не узнать! Китеж.

– А что в нем творится, знаешь?

– Твой Харальд сам виноват.

– Чем же он виноват?

– Во-первых, незачем ему было в леса эти идти. Ну и до золота жаден оказался – вот и попался.

– Попался, может, и за дело. Но, может, по старой дружбе уступишь мне?

– По старой дружбе?

– Ну, не по дружбе, так по знакомству давнему. Я в долгу не останусь. Сам знаешь: не Харальда, так другого Ярицлейв-конунг пошлет.

– Плевал я на твоего Харальда. Нужно, так забирай.

– Как же я его заберу, когда он в Китеже в порубе сидит?

– Не знаю, не моя печаль.

– А что твоя печаль?

– Как город уберечь?

– Никак не убережешь, узнал уже князь киевский. Не отступится теперь.

– Сам знаю…

– И что думаешь?

– Уводить нужно людей.

– Как? Куда?

– Не знаю.

– А я знаю. Вот смотри. – Один повернул зеркальце, и картинка на стене сменилась. С крепостной стены в черную полынью летел худенький паренек.

– Знаешь, кто это?

– Знаю. Это Доброшка, сын летославльского сотника. Пред лицом Нового именуется Константином. То есть Постоянным. А чего в нем постоянного? Смешные у этого Нового имена. Глупые.

– Не можешь ты им забыть, что во славу Нового теперь служат. А ведь все ж одно кровь твоя.

Хозяин ничего не ответил. На щеках его заиграли каменные желваки. Гость откинулся в кресле и отломил от каравая новый кусок:

– А я проще отношусь.

– Твое дело.

– Верно. А знаешь, почему этот твой Доброшка в ледяной воде купаться задумал?

– Он не мой.

– Ох и суров ты, Перун. Как же не твой, когда он чуть чего за обереги хватается?

– Ладно, мой или не мой, не важно. Что сказать-то хотел?

– Не жалко?

– С каких это пор, Один-конунг, ты жалостливым стал?

Гость усмехнулся:

– Твоя правда. Жалость мне не знакома. Но если этот малец сейчас пойдет ко дну, то и Китеж твой, и Ворона, и Илью, и, самое главное, Харальда моего – всех демоны смертные заберут. А я с Харальдом хотел еще эля выпить в Асгарде.

– Откуда знаешь?

Один вместо ответа пощелкал по бронзовому зеркальцу.

– Доброшка твой еще только подплывает к Китежу. Это зеркальце кажет то, что было, кажет то, что есть, и кажет, чему быть. Или не быть. Совсем поменять то, что предначертано, даже мы не в силах. Но можно подправить. Иной раз даже стрелу или клинок отвести можно. Хотя, сам знаешь, непросто это. Но тут-то – пустячное дело. Пошли кого-нибудь дельного, добром прошу.

Перун пожал плечами. Еще раз взглянул на стену, где с изумительной ясностью светилась картинка. Вздохнул.

– Ладно. Есть один. Пошлю.

Обернулся и позвал:

– Кис-кис-кис-кис!

Гость оживился:

– Кота какого-то послать хочешь?

– Можно и котом назвать.

На зов никто не являлся. Хозяин позвал громче:

– Кис-кис-кис-кис! Куда запропал?

Ответа не было. Тогда хозяин, виновато посмотрев на гостя, сложил руки лодочкой, поднес ко рту и произвел звук, который одновременно напоминал и кошачье мяуканье, и крик ночной птицы, и завывание северного ветра. От звука этого за окошками потемнело, птицы за сто верст вокруг притихли, а звери лесные глубже забрались в свои норы.

Гость закашлялся.

– Ну, силен ты, брат, свистеть.

– Да, что есть, то есть. Но теперь уж не скажет, что не слышал.

И в самом деле – где-то наверху хлопнула дверца, и неведомо откуда на полати спрыгнул огромный черный кот.

– Баюн, не дозовешься тебя! Задание тебе есть.

Кот прыгнул на лавку. Уселся по-человечьи, передними лапами налил в хозяйскую кружку меда, крупными глотками выпил и отер усы.

– Да, я знаю. И уже кое-что сделал. Взгляните на вашего Доброшку.

Хозяин и гость одновременно воззрились на световое пятно на стене.

– И что? Что поменялось? Так и летит в воду, как летел. – Перун недоуменно обернулся и посмотрел на кота. Тот важно развалился на лавке и заурчал довольно.

– На руки посмотрррри.

– Ага, понял. Руки не связаны?

– Да, прррравильно.

– А как развязать-то смог?

– Да это не я. Это воррроновы люди и рррразвязали. Легонько князя Ворррона за язык дернул – и пожалуйста.

– Молодец, кот. – Один хлопнул себя ладонью по колену. – Эх, мне бы такого кота!