— Ну, давай, кажи, на что ты годен. Хвастай.

Ну, не уймётся дед! Не может он вежливо отступить. Подкалывает ещё… Факеншит! Так мне чего, показательную случку здесь устраивать?! Демонстрационное порно? А есть варианты?

Немощь в этом деле в «Святой Руси», как, впрочем, и вообще в средневековье, убивает авторитет на корню. Не можешь всегда, везде, всё, что шевелиться — значит вообще — не можешь. Быть вождём, лидером может только «муж ярый». Который как пионер — всегда.

Я пошёл на лобовой конфликт. Теперь нужно дожать. Иначе — слабак. Эту девку вот прямо сейчас, вот так публично трахнуть — моя обязанность. Феодальная повинность. Тут не мои желания — обязаловка.

Вывернуться из этой «истории» — можно только с «потерей лица».

Да и не очень-то хочется. Выворачиваться.

В ладони ещё оставалось ощущение её грудки. Маленькой, крепенькой, тёплой после моей… «проверки пульса». А вот задница… Как известно, ягодицы у женщин — самый холодный участок поверхности тела. В начале, «до того как». Потом-то… Но до «потома» ещё дожить надо. А пока — мокрое, холодное, скользкое, дёргается. Б-р-р… Так, где тут у неё что?

Вязка типа «доска в косе» и вывернутые поверх доски руки — очень ограничивали свободу её движения. Но девушка пыталась сжиматься, елозить. И выла сквозь кляп.

— Точно говорю: тебе титьку ещё искать надо. А не бабскую потаёнку. Ковырятель — …звёздоискатель.

Я обернулся через плечо на выдавшего эту сентенцию Акима:

— Чего захочу — того и сыщу.

И, не отрывая задумчивого взгляда от Акима, растопырив, наконец, пальцами её внутренние губы, вдвинул. Девка взывала на два тона выше, попыталась выгнуться, мало не разбив затылок об доску, заколотила пальцами ног по днищу лодки.

Ё! Я бы тоже так повыл! Кабы была моя воля…

И немедленно уполз бы в сторонку, баюкая своё… хозяйство. Больно же! Будто ножом режут. Слава богу — насчёт ножика… личным опытом не обзавёлся. Что такое «обдирочный станок» не сталкивались? Чего-нибудь особо ценного туда не всовывали? Бл-и-ин… Очень хочется надеяться, что мою перекошенную морду население нашего плавсредства воспринимает как выражение сладострастного восторга.

Дух перевёл, аж слезу вышибло. Ну, вроде бы, дальше полегче будет. Как у ребёнка — головка прошла. Хотя… направление обратное.

С этими девственницами… Да сколько ж это будет тянуться! Девка вопила непрерывно, колотясь затылком об скамейку, ногами об днище, едва не выдирая волосы с головы и выворачивая руки из плеч.

Кулачки её связанных рук перед моими глазами судорожно сжимались и разжимались. Она, обезумев от боли, беспорядочно рвалась из своей косы.

А я… озвучивал пошаговый отчёт о выполненных работах.

— Вот, Акимушка, сыскал я, к примеру, бабёнку в девке.

Аким с громким стуком захлопнул рот.

— Эка невидаль. Да в каждой…

— Не скажи. В этой, глядишь, ещё и внучек тебе сыщется. Ежели я постараюсь. Так-то.

Ну вот и всё — до упора. Дальше — некуда. И так — достал. До чего-то… болезненного. То-то она опять рванулась. И кулачок выкрутила.

Рука её, после неудобного вывернутого положения бессильно упала. Рядом на скамейку верхом уселся Яков:

— Не помешаю?

Вернул руку на место как неживую. Заново обмотал волосами и затянул. Девка несколько подёргалась, обмякла и поутихла. Теперь — назад. Под всхлипывание этой дуры и всхлюпывание её крови. Не замараться бы — подол рубахи придётся взять в зубы, а штаны сдвинуть дальше, ниже колен.

Далее пошёл рутинный процесс, состоящий из повторения хорошо знакомых возвратно-поступательных движений. «Повторение — мать учения». Размышляя над местом данного процесса в общей картине мироздания, могу предположить, что повторение — вообще всем мать. Кроме тех, кто икру мечет.

А вот с чего Аким так… взпзд…ся? Ну, убил он Ивицу, и что? Баб и девок в вотчине полно. Светана и Беспута сами к нему бегали. Мне ж докладывают. Нет, тут дело не в «чресельном томлении».

А… дошло — дело в вятшести! Ну конечно! В Рябиновке мы с ним нормально общались: «ты меня не ешь, и я тебя не кусаю». Зоны ответственности — определились и устоялись. Нормально друг другу подыгрывали. Хоть с теми же купцами рязанскими. А тут… «вышли в свет».

В Елно посадник с Акимом — вась-вась. Боевые сотоварищи, Аким — старший. Здесь — Немат и вовсе чуть не облизывал: «батюшка про геройства ваши сказывал».

Акиму мерещится возвращение к прежнему статусу — славному сотнику храбрых стрелков. Из воинских начальников в княжестве — в первой десятке. Он свою залежавшуюся вятшесть вытащил и разминает. Как он ходить будет, говорить, смотреть… думать и чувствовать. Как и положено одному из самых к светлому князю ближних храбрецов. Чтобы всякий встречный-поперечный по первому его слову — поклон с уважением и побежал быстренько.

А пока свой гонор, молью трахнутый, на нас, на ближних своих — тренирует. «Бей своих, чтобы чужие боялись» — наше, исконно-посконное.