Я киваю. Я хочу домой. Я хочу лечь на диван, укрыться с головой пледом и забыться…

По дороге Коля Астахов развлекает меня рассказами о своей собаке, буле по имени Клара. Я едва слышу его. Я отпираю дверь, приглашаю Колю зайти. Он заходит, усаживается на диван, просит, если можно, кофе, так как ему еще предстоит работать. Потом долго ходит по комнате, рассматривает книги в книжном шкафу, компакт-диски, DVD. Выглядывает в окно. Мимоходом заглядывает в спальню, заметив, что снаружи домик кажется совсем маленьким, а внутри — ничего, просторный. Просит разрешения воспользоваться туалетом. Выпивает две чашки кофе и, наконец, откланивается. Я слышу, как щелкает зажигалка — он еще несколько минут стоит на крыльце. Потом — шум мотора, и он уезжает. Все! Финита!

Я не помню, как долго я просидела на диване. Тяжело спрыгнул со шкафа Купер. Он забрался туда, увидев чужого человека. Я вздрогнула. Купер подошел, потерся о мои ноги и сказал «м-р-р-р!»— попросил еды. Я поднялась. В кухне, действуя как автомат, открыла холодильник, достала молоко, поставила на огонь чайник. Посмотрела в темное окно и опустилась на табуретку — колени мои подогнулись, комок встал в горле. Тут же вскочив, я бросилась к выключателю. Стало темно, и я увидела за окном заснеженные деревья и пустую улицу. Больше ничего. Никто не заглядывал в окно, снег в садике был нетронут…

Я вспомнила о письмах воображаемым убийцам. Тонкая ниточка протянулась в моем сознании между этими письмами и женщиной в квартире Зинаиды Метлицкой. Алина, Елена, незнакомая женщина! Кто следующий? Зинаида? Я?

Я бросилась в прихожую, дернула за ручку двери. Дверь была заперта. Я прислонилась спиной к стене, почувствовав ее холод. Меня трясло. Я вдруг припомнила прочитанные в детстве истории из журнала «Вокруг света» о том, что представители некоторых африканских племен, приговоренные шаманом к смерти, ложатся и умирают, как будто их выключили. От силы внушения. Я почувствовала себя дикарем, приговоренным шаманом к смерти.

Память, словно дьявол ее подталкивал, тут же вытащила из своих глубин название романа известного немецкого писателя «Каждый умирает в одиночку!» — любимое присловье Юрия Алексеевича. А потом молоточком забилась мысль: «Третий день, уже третий день!» Они получили письма! Вчера… Избавиться от этой мысли было невозможно. Мозг не реагировал на приказ «стоп!».

Пытаясь отвлечь себя от мрачных мыслей, я перечитала письма мамы и японки Норико. Вяло раскрыла и тут же закрыла книгу американки Памелы Как-Ее-Там. Мне было не до сексуального ликбеза.

Я металась по дому, включала и тотчас выключала телевизор и компьютер, снова готовила чай, хватала на руки сонного Купера, задергивала шторы. Наконец, снова выключив свет, надолго прилипла к окну, рассматривая пустую ночную улицу. Я испытывала уже не страх, а ужас. Я схватила телефон, собираясь позвонить Галке, и с трудом заставила себя отказаться от этой идеи.

Около часа ночи я улеглась. Затаилась в постели, чутко прислушиваясь к шорохам и потрескиваям дома. Сердце судорожно и неровно колотилось в горле…

… Я бежала по длинной, узкой, слабо освещенной гофрированной кишке. Ее тонкие стенки, словно живые, сотрясались мелкой дрожью. По стенам сочилась влага с резким техническим запахом — не то ацетон, не то бензин, со слабым свистом раскачивались в воздухе белесые корни и сыпались с потолка тонкие струйки песка. Я знала, что нужно спешить, я бежала, задыхаясь, нагнув голову, чтобы не зацепить корни, жадно хватая пересохшим горлом горячий воздух.

…Бежать было трудно. Я боялась упасть, почему-то зная, что если упаду, то все будет кончено. Ныла гортань, стучало в висках, саднили исцарапанные ладони… Потом вдруг серые вибрирущие стены стали расплываться, свет впереди померк. Колени мои подогнулись, и я мягко сползла по гофрированной стене на пол. Прижалась к нему щекой и почувствовала, как нечто невесомое и влажное скользнуло по лицу, словно чья-то рука смахнула невидимую паутинку.

Потом в меркнущее сознание проник низкий воющий звук сирены, живые нити-корни стали опускаться на лицо и плечи, заскользили, оплетая все туже и туже. Каждый вдох причинял боль. Гибкий белесый корень приник к руке, я почувствовала резкую, как от ожога, боль и с трудом разлепила налитые свинцом веки…

Сирена звучала пронзительно, не то вой, не то лай… боль… сирена… сирена… боль… Опираясь на руки, я попыталась подняться. Кошмар закончился, исчез узкий туннель. Я сидела на собственной постели, держась рукой за спинку, с трудом удерживаясь, чтобы не повалиться от отвратительного чувства дурноты. Отчаянно мяукал Купер… и еще… едва уловимый свист… словно воздух вырывается из лопнувшего шарика… Что-то знакомое… знакомое… свист… это же… я знаю! Я должна вспомнить! Это… газ! Газ!!

«Встань!» — беззвучно кричу я себе. «Встань, встань! Иди!»

Задерживая дыхание и цепляясь за мебель, я добираюсь до окна. Изо всей силы дергаю шпингалет, но он не поддается, держится намертво! И тогда, чувствуя, что пол снова начинает уходить из-под ног, я хватаю бронзовую настольную лампу и с силой бью ею по окну. Грохот, звон разбитого стекла! Еще раз! Еще! Стекло разлетается вдребезги, лампа вылетает на улицу и падает на тротуар. Я слышу, как тонко звякнула разбитая лампочка… заключительным аккордом. И наступила тишина. Прижавшись лбом к оконной раме, я глотаю сладкий ледяной воздух. Я не помню, сколько простояла так… Мне казалось, я вревратилась в сосульку, а на полу намело небольшой сугроб…