Мы выпили.

— Ну, думаю, продавать это молоко я не буду, себе дороже. Звоню своей старинной знакомой, заведующей сиротским приютом, знаете, замечательная женщина, подвижница, еще одна идеалистка, но с другим знаком, объясняю ситуацию, честь честью, так, мол, и так, могу подарить вашим подопечным сухое молоко, слегка просроченное. Она чуть не плачет от радости, но долг превыше всего. Я пришлю к вам знакомого санврача, пусть проверит качество продукта, говорит. — Он достает сигарету: — Вы позволите? — Щелкает зажигалкой — трепетный огонь освещает резкие морщины и седые виски, — и продолжает: — Так эта ненормальная, извините бога ради, узнала об этом от своего дружка, был здесь у нас такой, ничтожество и сволочь порядочная, позвонила моей приятельнице, обвинила ее чуть ли не в убийстве детей, садизме, пригрозила судом, позором, одним словом, перепугала до смерти. Та бросилась ко мне, я ее успокоил как мог. Тут же собрал коллектив, говорю, так мол и так, слухи всякие нелепые ходят насчет партии сухого молока из Германии. Хочу сообщить вам, что молоко это по причине непригодности к реализации мы продаем областной пушной ферме, норок кормить. И выдал им чуть ли не часовую лекцию о разведении этого ценного пушного зверька — о рационе, который включает сорок три ингредиента, о витаминах, без которых им не выжить, о том, как они размножаются, и т. д. У меня там друг директором, тоже из бывшей красной профессуры. Так он ни о чем, кроме норок, говорить не может. Ну, и я понахватался. Под конец спрашиваю: «Будут возражения? Бумаги — в красной, «приказной» папке, на обычном месте. Желающие могут ознакомиться». Вот так, «демократия в действии» называется». — Он рассмеялся.

— Так и скормили все молоко норкам?

— Разумеется. Я же публично объявил.

Он достал новую сигарету, посмотрел на меня — я кивнула, — закурил. Он взглянул мне в глаза… так по-мужски, что я невольно вспыхнула и улыбнулась в ответ, хотя история с молоком была… как бы это помягче — сомнительной! Магазины забиты импортной просроченной дрянью… Но было в Игоре Петровиче столько обаяния, а кроме того, бывший профессор… Неужели все они — жулики и рвачи?

— Ладно, признаюсь. Я им подарил… — не продал, а подарил! — полтонны, а они на радостях заверили, что якобы не полтонны, а все шестнадцать. — Игорь Петрович открывал свои секреты непринужденно и легко, словно посмеивался над собой.

— А молоко продали? — против желания, в моем голосе прозвучало осуждение.

— А как же, продали, конечно. Вернее, загнали. Главное, сорвать куш, знаете ли, а там хоть трава не расти. Вот такие они нехорошие, Екатерина Васильевна, эти современные бизнесмены! — Насладившись моим замешательством, он сказал: — Нет, не продали. Подарили тому же детскому дому. Еще кое-что добавили. Тихо, по-партизански. Не лишать же детей питания из-за вздорной бабы! Еще не родилась та женщина, Екатерина Васильевна, которая заставит меня свернуть с дороги! А кроме того, существует такая вещь, как доброе имя, и то, что это не пустой звук, особенно понимаешь в моем возрасте. — Он замолчал. Помешал ложечкой остывший кофе. Снова улыбнулся, взглянув на меня.

— А что было потом?

— Потом не было ничего. Алина осталась у меня, но я решил уволить ее при первом удобном случае. Видите, я с вами абсолютно откровенен. Знаете, — Игорь Петрович доверительно нагнулся ко мне, — жизнь сегодня кует преступников. На каждом, кто не лежит на печи, а занят делом, висит криминал: уклонение от уплаты налогов, двойная бухгалтерия, зарплата в конвертах. Не получается пока в белых перчатках. Ни в коммерции, ни в политике. Нигде, к сожалению.

— И конфликтов больше не было?

— Конфликтов больше не было. Алину незаметно оттерли от дела. У меня до нее был юрист, прекрасный специалист, умница, к сожалению, ушел на более перспективное место, так он, по старой памяти, не отказывался помочь. Так что, милая моя Екатерина Васильевна, оснований желать ее смерти у меня, как сами видите…

— И в мыслях не было… — пробормотала я.

— Ну, не было так не было. Мне нравится ваше лицо, на редкость выразительное в наше неискреннее время. По нему можно читать как в открытой книге.

Я вспыхнула. Ну, не наказание? И бабуля тоже говорит:

— Катюха, да что ж такая простая у нас уродилась? Ты рот-то закрой да подумай сперва, а потом говори.

— А как она погибла?

— Ее сбила машина. Деталей не знаю.

«Не верю!» — подумала я. «Погибает конфликтный юрисконсульт, который мешает жить, а директор предприятия не интересуется деталями? Да его должны были по допросам затаскать… Не верю!»

— Тут у нас работали люди из прокуратуры. — Он словно подслушал мои мысли. — Копали, искали, газету припомнили с разоблачительной статьей. Удивлялись очень, почему я ее не уволил…

— А почему вы ее не уволили?

— Почему? — Он задумался. — Да черт его знает почему! С одной стороны, дура она, конечно, была, а с другой — вроде жалость какую-то чувствовал, знаете, как к юродивому или ребенку, и, пожалуй, уважение. Да, да, уважение. Ведь не щадила живота своего. И даже любопытно было, что еще выкинет. Принципы, идеи… Сейчас таких, как она, все меньше. Да что там меньше… Совсем не осталось. Вымерли как тип, как мамонты, к сожалению. Как ни крути, а люди эти — совесть общества, бесстрашны, прямодушны. Для себя им ничего не нужно, все для человечества стараются. Дай им волю, пожар всемирной революции раздуют, не дай бог, а без них тоже чего-то не хватает. Нельзя без них. Вот так, Екатерина Васильевна. Еще вопросы будут?

Я восприняла его слова как приглашение освободить помещение.

— Спасибо, Игорь Петрович. — Я поднялась, протянула ему руку. — Вы мне очень помогли. Если что-нибудь вспомните — позвоните, телефон мой у вас есть.

— С удовольствием! — Игорь Петрович тоже встал. — Позвоню, но тогда давайте о чем-нибудь другом поговорим, ладно?

Он сжал мою ладонь чуть сильнее, как бы с намеком, заглянул в глаза, улыбнулся. Черт! Ну и улыбка! Это же… с ума сойти, что за улыбка! Я почувствовала, что снова краснею, как деревенская барышня.