— Французские, отец Эрика подарил.

— Везет же некоторым, а мой свекор меня и знать не хочет, не говоря уже о свекрухе. Хотя грех жаловаться, помогают и внуков любят, балованные, правда, говорят. Вот, квартирку купили.

Я почувствовала неловкость. За свои дурацкие проблемы, за шикарный белый плащ, за французские духи. Я была здесь чужая. Я сидела на старом матрасе, не зная, что сказать и как, не обидев Галку, подняться и уйти. Мы уже давно не дети, у нас разные судьбы, и понять друг друга нам будет трудно.

Паузу прервала Галка. Она хлопнула меня по спине и сказала:

— Ну, чего ты, Катюха, расслабься! Будь как дома.

И от того, как она сказала это, небрежно-дружелюбно, чуть насмешливо, все понимая, я вдруг разрыдалась. Я громко всхлипывала, захлебывалась и подвывала, с облегчением вцепившись в потрепанный Галкин халат, приникнув к ее спасительному плечу. А она, обняв меня и тихонько покачивая, как малого ребенка, приговаривала:

— Ну-ну, давай-давай самовыражайся, изливайся, поплачь, сразу легче станет! Красавица ты моя глупая…

Оробевшая троица, бросив мои вещи, подошла ближе, полная любопытства и сочувствия. Первым не выдержал щенок с дельфиньей мордой. У него было маленькое сердце и большая собачья душа. Он задрал морду кверху и завыл в унисон с моими рыданиями. Затем вступили близнецы, завопив, будто их резали. Я, оторвавшись от Галки, с удивлением смотрела на ревущую компанию, потом перевела взгляд на подругу, и мы словно по команде захохотали. Мы хохотали, забыв обо всем на свете, как когда-то в далеком детстве, переводя дыхание и начиная снова, до слез, до икоты, до полного изнеможения.

— Ну, вот, а ты говоришь! — с трудом выговорила Галка, вытирая слезы.

— Что говорю? Я ничего!

И мы покатились снова. Близнецы вторили нам радостными воплями, щенок лаял и носился по комнате.

— Давай выкладывай! — потребовала Галка, когда, отсмеявшись, опустошенные, как будто пьяные, мы сидели, бессмысленно глядя друг на друга.

— Я не знаю, что мне делать, — начала я.

— Любовная лодка разбилась о быт?

— Он пьет!

— Сейчас все пьют, — хладнокровно заметила Галка.

— Но… я так не могу!

…Я никак не могла привыкнуть, что у меня есть муж, что я замужняя женщина. Брак мой был на редкость неудачным, о чем я, по неопытности, не имела ни малейшего понятия и наивно ожидала, что все как-нибудь само собой образуется. Эрик был единственным сыном крупного хозяйственного работника, избалованным, не знающим ни в чем отказа, ленивым и невежественным. С дурными привычками к тому же, вроде пристрастия к картам и спиртному. В моей семье был культ труда и образования, а также довольно жесткие моральные устои. Эрика пристроили на иняз, где он и учился, если можно назвать учебой прогулы, проваленные зачеты и вечную академическую задолженность. Меня, как серьезную студентку и ответственного человека, попросили подтянуть лентяя. Эрик был красивым парнем с обаятельной улыбкой и приятными манерами, добродушный, безвольный и безразличный ко всему, кроме нескольких приятелей, преферанса и, как ни странно, стихов. Он сочинял стихи запоем, постоянно, чуть ли не говорил в рифму. Его комната была завалена листками с рифмованными строчками. Когда на Эрика находил сочинительский стих, простите за каламбур, он хватал первый попавшийся клочок бумаги — старый конверт, газету, салфетку — и творил. Его мама, Светлана Даниловна, поощряя увлечение сына, разложила повсюду чистые блокноты, не забыв даже про туалет. Наверное, стихами он меня и покорил. Его мама одобряла наши отношения. Я нравилась ей. Я была так не похожа на подруг Эрика.

Нас поженили раньше, чем я сообразила, что происходит. Для меня красивое свадебное платье, ритуал в ЗАГСе, гости и крики «Горько!» были игрой, а о том, что такое семейная жизнь, я, выросшая без отца и не имевшая взрослых подруг, понятия не имела.

Нам сняли квартиру. Платили родители Эрика, разу-меется. Мама не одобряла мой брак, считая, что нужно сначала окончить институт и получить диплом, а уж потом… Но и не мешала.

К моему изумлению, Эрик не хотел вставать по утрам, чтобы идти в институт. Каждое утро я подолгу его будила, уворачиваясь от летящих подушек и воспринимая это как все ту же игру. Мне, наделенной повышенным чувством ответственности, не приходило в голову бросить Эрика и уйти одной.

Озадачило меня и появление молодого мужа в нетрезвом виде. Я, дуреха этакая, решила было, что он прикалывается — шатается, цепляется за стены, делает вид, что вот-вот свалится, смешно коверкает слова. Но когда он действительно упал и ударился об угол стола, разбив в кровь лицо, и выругался матом, я испугалась. Потом его стошнило прямо на пол. Эти сцены стали повторяться чаще и чаще. Я не знала, как ему помочь, и чувствовала себя виноватой. Эрик, проспавшись, просил прощения, каялся, целовал руки. А мне было страшно — я стала его бояться. Я была полна тоски и безысходности, я чувствовала себя пойманным животным. Любовь прошла без следа. Можно было, конечно, поделиться с мамой, но я стеснялась. Мама ведь предупреждала… И тогда я отправилась к Галке.

— Сейчас все пьют, — хладнокровно сказала Галка, выслушав мои сбивчивые жалобы. — Ну и что?

— Я его, наверное, не люблю больше…

— А раньше любила?

— Любила, кажется.

— Он что, бьет тебя?

— Бьет? Ну что ты, нет, конечно!

— Любовь, Катюха, штука нелепая и странная, — задумчиво сказала Галка. — Возьми моего Веника… Да я иногда готова прибить его! А потом оклемаюсь, успокоюсь, посмеюсь… Одно я знаю твердо: он самый родной и любимый.

— У меня не проходит, я ненавижу его, ненавижу и боюсь! — Я испуганно замолчала. Но слово вылетело, и словно шлюзы раскрылись. — Я не могу его видеть, мне противен его запах, голос, я никогда не забуду, как я убирала за ним, когда его стошнило. Я не могу больше! Не могу! — Я заикалась и всхлипывала, припадая к Галкиной груди, и она сказала: