После паузы Ринпоче продолжает:

– Есть особые практики, связанные со сном. При желании, вы можете их получить. Мне рассказывали, как практикующие во сне летают в Бодхгаю, Дзогчен монастырь, получают высокие учения, улучшают свою ситуацию. Говорят, во сне можно заниматься тысячей полезных дел… И это прекрасно.

К сожалению, у меня руки никогда не доходили до практики сновидения.

Почему? Потому что я люблю поспать.

Очередная пауза, смех.

– Я люблю свою подушку, одеяло, мягкую кровать… И не очень-то люблю просыпаться. Даже если мне снится людоед, я не вскакиваю: «О! Какая удача! Это всего лишь сон! Надо срочно вставать!» Я всегда стараюсь договориться с людоедом и хотя бы еще часик подремать.

Я не просил своего учителя передачу практики сновидения. Да зная меня, он не настаивал. Зачем я буду летать в Дзогчен монастырь, улучшать ситуацию, если в следующий момент придется проснуться и всё забыть?

Такие потрясения не для меня. Но если кому-то нравится, я не отговариваю.

Какая польза от сна? Мы привыкли думать, что пользы никакой нет, и при этом не замечаем, что наша жизнь наяву так же бесполезна, как во сне. День и ночь – не разные вещи. Мы не меняемся от того, что наступает полночь. Что же меняется?

Во сне мы не обнаружим ни места, ни времени. Нет надежд, опасений и сомнений. Их не было и днем, но мы так привыкли к иллюзорному миру, что принимаем свои надежды и опасения за нечто твердое и реальное. Во сне мы можем смело забыть обо всем, что считали твердым и реальным. Для опасений и надежд не остается места. Единственная надежда, преследующая меня во сне, - это, что мне позволят подольше поспать. А как там сложится ситуация с людоедом: он съест меня или я его, - мне все равно.

Итак, во сне все исчезает, все, что наяву вроде бы исчезнуть не может. Мы так считали. Но все исчезло.

И тут мы обнаруживаем, что при нас осталось нечто главное - мы продолжаем полностью пребывать. Все наши материальные покровы потеряли твердость и цену. То, что казалось огромным и незыблемым, как дом, проявляется, как туман, если вообще проявляется. А то, что мы с высокомерием игнорировали – невидимую всеобъемлющую любовь и сострадание – продолжает присутствовать в реальности неразрушимого ваджрного тела.

Во сне мы вдруг обнаруживаем, что можем отдавать, не считая сдачи, ибо любое даяние сразу умножается и рождает новое даяние.

При этом мы ничего не теряем, правда? Чем мы рискуем во сне, практикуя щедрость?

Патрул заразительно смеется, монахи его поддерживают.

И что же мы дарим во сне? А?

Тишина в храме.

Наяву мы дарим цветы и животных, деньги и еду. Это мы умеем. Мы знаем: вот этому я подарю хромую лошадь, а этому – старую, - они большего не стоят.

Но что мы дарим во сне? Ничего.

Во сне наши подарки разоблачены и обесценены. Цветы, деньги, еда – все оказывается фикцией. Даже если мы подарим что-то привычное, от этого не будет толку ни нам, ни тому, кому мы дарим.

И все же во сне остается кое-что, позволяющее себя дарить бесконечно.

Что?

Патрул ожидает ответа. В храме тишина.

– Сострадание, - подсказывает Ринпоче после паузы. – Вы о таком слыхали? Состра-даяние, - выразительно переводит Патрул, выдержав паузу. – Даяние чего-то самого важного - драгоценности, исполняющей желание. Вот что такое состра-даяние. Поймите это хорошенько. Нашего сострадания существа ждут подобно дождю в засуху, пусть даже не все это понимают.

Мало кому может пригодиться наша мирская любовь. Когда мы кого-то любим, то тут же тащим в карман. А кому охота лезть в наш дырявый карман, о монахи? И сколько народу мы затащим в карман, даже если это кому-то надо? Одного-двух человек, и все! И лопнет даже самый большой карман.

Но сострадание… Его в кармане не спрячешь. Смотрите, та же энергия, что и у любви, но работает она не в ограниченном пространстве кармана, а на неограниченном пространстве вселенной. Как только появляется сострадание, мы его даем, получаем великое блаженство, и снова даем, и снова получаем. И так без конца. Поистине, это даяние любви, а не собирание крошек в кармане. И практиковать даяние сострадания можно в любом измерении – наяву и во сне, после смерти и в медитации, - где бы вы ни находились, вы будете счастливы и радостны.

Мне не довелось во сне летать в Бодхгаю… Но иногда… Иногда мне снятся очень похожие сны… Я их всегда узнаю и просыпаюсь со слезами на глазах. Я благодарен Буддам за возможность таких снов. Это сны о том, как мое сострадание проникает в сердце страждущего, обиженного или совсем отчаявшегося человека; как оно его греет и наполняет желанием жить. Я видел, как отступает страдание, как сияют глаза, я слышал освобожденные голоса…

О, монахи, пусть, это всего лишь сон. Но где еще я, беспутный бродяга, увижу что-нибудь прекраснее? Во сне или наяву?