Додумать не успеваешь. Ремнем стягивают руки на запястьях, вчетвером подтягивают, крепят ремень на верхних нарах под потолком. Ноги связывают бечевкой и тоже наверх, но к нарам у противоположной стены. Растяжка. Спортивные брюки с трусами спускают до колен, член тоже перевязывают бечевкой. На прощание со смешком: «Созреешь, свистни!» Назад, в камеру, затаскивают под руки…

Снова утро. Жалобное завывание. Плач. Крик:

– Тебя сколько учить? Дерни отсюда, пидор вонючий!

Визг и испуганное: «Не на-а-да-а-а!»

– Что там? – повернуться посмотреть было дороже, от растяжки ныло все тело.

– Шныря Махно опять учит. Парашу вылижет, жить будет. Нет – значит, нет.

– Как?

– Языком, как! – и сосед безразлично уставился в противоположную стену.

Махно, рыжий юркий крепыш, живший на второй шконке напротив, отвечавший за соблюдение порядка в камере, наступив все тому же белобрысому шнырю ногой на щеку, старательно прижимал его лицо к недрам «параши». Щуплый малец выворачивался из-под добротного ботинка Махно и не-то плакал, не-то жалобно скулил.

– Махно, – Хабаров медленно перевернулся на бок, – тебе бы с цириками из одного котла хлебать.

Тот изумленно вскинул брови.

– Объяснись.

– Саня, молчи! Сами разберутся. Молчи! – зашептали с верхних нар. – Не по понятиям.

– Оставь шныря. Пусть ползет под шконку. Он тебе ничего не должен.

– Чё за гнилой базар?! – немигающим взглядом Махно обвел притихший контингент.

Воспользовавшись ситуацией, шнырь молнией метнулся под шконку.

Махно рванул за одежду Хабарова и сбросил на пол.

– Может, ты за него полизать хочешь?

Добротный удар под дых поставил Махно на четвереньки.

– Су-ка! – прохрипел Махно, отдуваясь. – Банщик, перо!

Перекидывая заточку с руки на руку, он пошел на Хабарова.

– Молись, падло батистовое! Ща душонка отлетит. Отмаешься!

Сверкнула заточка.

Удар ногой в низ живота. Звон металла о бетон. Сдавленное рычание рыжего. Слабая потасовка. Спокойный тихий голос со вздохом:

– Устал я от вас. Прекратите, – сказал лежавший на нижних нарах у окна высохший старичок с аристократической фамилией Ягужинский.

Махно тут же отпустил Хабарова и, прихрамывая, пошел к шконке.

– Махно, бездельник, из ничего шуму столько поднял. Я огорчен, – тяжело дыша, все так же тихо произнес владелец привилегированной шконки. – А ты, новенький, зря это. Шнырь заслужил. Его учить надо. Методы, конечно, – он поморщился, – не одобряю. Но по закону Махно прав.

Оттопырив мизинец, украшенный кольцом с крупным камнем, он вытер пот со лба. В этой духоте ему было несладко.

– С тобой теперь что делать будем? Или ты теперь тоже шнырь, или ты отыграешь жизнь этому человеку. Таков закон, – он расстегнул пуговицу, распахнул ворот рубашки. – Мой закон.

Желтыми болезненными глазами Ягужинский глянул на Хабарова. Тот выглядел не лучше. Привалившись всем телом к металлической двери, он едва держался на ногах.

– Как это, «отыграю»?

– В карты. Я большой поклонник игры в бридж.

Чувствовалось, что, поясняя, он делает большое одолжение. Разговор начинал его раздражать.

– Если откажусь?

– У нас будет новый шнырь. Ты же с окровавленной заточкой в кармане церберам будешь сдан, – он снова отер пот. – Но это завтра. Устал я сегодня от ваших споров. Худо мне. Иди, мил человек, отдохни. Напоследок…

Ближе к вечеру Хабаров попросился на допрос.

– Камень с души пошел снять, – схохмил Махно.

– Помолчи, – урезонил его Ягужинский. – Со мной в паре играть будешь. Пробей тему. Карты закажи. Свету побольше. Да заплати пощедрее, чтобы не мешали нам. Вина пусть принесут, хорошего. Мальчик тоже пусть играет. Его жизнь.

– Но, Аполлон Игнатьевич…

– Я так хочу. Перед Богом все равны.

К восьми вечера камера чем-то напоминала казино. Зрители полукругом, на верхних ярусах. Даже «пальму» для удобств натянули – брезент между верхними шконками, где качалась тройка зевак. Внизу ярко освещенный, накрытый зеленым сукном стол. За зеленым сукном четверо. На краю стола, у окна, напитки, фрукты, сладости. Все чинно. Полная тишина.

– Приступим… – выдохнул Ягужинский и сделал большой глоток из пузатой, как шар, рюмки. – Махно, голубчик, не томи, сдавай.

Махно самодовольно хмыкнул, сорвал обертку со свежей колоды, перетасовал карты и начал сдавать.

– Тебе, мил человек, судьба шанс дает, – тихо, будто сам с собой, говорил Ягужинский. – Мы не звери. Мы люди. Мы по закону живем. Ты, Александр Хабаров, не на Махно руку поднял, на закон.

Он по одной собрал свои карты в веер. Во всем, во взгляде, в осанке, в голосе, в каждом движении Ягужинского сквозила уверенность в однозначном исходе игры. Он, точно делал одолжение, выполняя свою обязательную миссию блюстителя «закона». Напротив, Махно такой стойкой уверенности разделить не мог. Это случилось с ним в тот самый момент, когда он наблюдал за тем, как Хабаров тасовал карты. Вроде бы и не было в его движениях ничего особенного, но его гибкие пальцы были так ловки, так уверенны, что Махно не выдержал, выругался и, поерзав на нарах, уселся поудобнее.