– Найденов, что он говорит?

– Он говорит, что близится час молитвы. Он просит развязать руки, так как не может молиться со связанными руками.

Но старик не ждал, когда его переведут. С завидным упорством он тараторил на своем витиевато-каркающем языке, все убыстряя и убыстряя темп речи, так что Найденов едва успевал переводить.

– Он говорит, что бесчеловечно лишать пожилого человека молитвы, что молитва – это основа жизни. Говорит, что Бог накажет за это нас. Говорит, что лучше бы мы его лишили пищи и воды. Он готов терпеть любые физические лишения. Говорит, что у людей с красными звездами черные души и что эти люди, мы то есть, несут горе его народу. Он говорит, что…

– Хватит! – рявкнул Гогоберидзе. – Скажи ему, что он получит возможность молиться сразу после того, как ответит на наши вопросы.

Найденов перевел.

Старик вздохнул, что-то пробубнил непонятной скороговоркой.

– Он говорит, что слишком стар, у него нет сил, чтобы спорить, – перевел Найденов и, – уже на пушту, старику: – Наши вопросы немногочисленны. Назовите место, откуда вы. Назовите ваше имя.

Старик смиренно сложил руки на груди и стал говорить.

– Он из селения Катузган, что близ города Гиришк. Зовут Маших, – переводил Найденов. – Его семья занималась разведением каракульских овец. У него был дом, был большой сад, два колодца, чтобы поить овец, и два колодца с чистой водой. Люди в его селении продавали воду. Он же позволял брать воду даром, потому что считал, что то что Бог дает даром, надо людям отдавать даром. За это убили его жену и его дочь. Потом наши вошли в Гиришк. Его селение было стерто с лица земли в боях за Гиришк. Короче, товарищ полковник, бизнес старика накрылся, а вся его семья погибла.

Найденов присел на корточки перед стариком. Он смотрел в его грязное, обветренное лицо, в его испуганные глаза с нескрываемым чувством сострадания.

– Как ты здесь-то оказался? – спросил он старика как можно мягче.

Старик закивал, опять залопотал витиеватой скороговоркой. Гогоберидзе почесал затылок.

– Как ты только эту хрень разбираешь? По мне все одно – набор звуков. Черти безъязыкие!

– Он говорит, что мусульманин-суннит. Здесь, недалеко, религиозная община, куда собираются такие, как он, бездомные.

– А в окрестностях аэродрома что делал этот «суннит»? – с издевкой спросил Гогоберидзе. – Ты только про аэродром не переводи.

– Само собой.

Старший лейтенант Найденов перевел:

– Почтеннейший, что вы делали в окрестностях нашей общины?

Услышав перевод, старик замахал руками, что-то оживленно заговорил.

– Чего это он заволновался? – спросил Гогоберидзе.

– Он говорит, что за ним гнались вооруженные люди. Кто, не знает. Он бежал от них, прятался. Потом сбился с дороги. Потом наш патруль его задержал. Еще он говорит, что никогда не воевал и осуждает войну, что люди должны выращивать хлеб и виноград, разводить овец и молиться. Его отношение к войне… – Найденов запнулся. – Тут, вероятно, употребляется какая-то анаграмма. Как это точнее перевести? Его отношение к войне аристофано-лисистратское…

– Мне что, так и писать? – спросил полковник.

Найденов пожал плечами.

– Это буквальный перевод. Я спрошу, что это значит.

– Не надо. Мне интересно его отношение к войне, как интересны его грязные портянки.

Старик вновь что-то беспокойно затараторил.

– Беспокоится, что солнце сядет. Он не успеет помолиться. Просит с нижайшим поклоном господина главного начальника на время молитвы развязать ему руки.

Найденов улыбнулся, похлопал старика по плечу, мол, ничего, сейчас все уладим. Гогоберидзе недовольно поморщился.

– Товарищ полковник, – в дверном проеме показалась голова лейтенанта Ужова, – керосин привезли. Вы говорили, лично принимать будете.

– Не вовремя!

Комполка встал, направился к двери.

– Найденов, смотри в оба. Я сейчас. И… Ладно, развяжи ему руки. Пусть молится. Не звери же мы! Потом продолжим.

– Есть! – довольно отрапортовал Найденов и принялся развязывать руки старику.

Что случилось дальше, Найденов понял не сразу. Мощным ударом ноги тщедушного стрика-пацифиста он был отброшен в центр комнаты. Скорее инстинктивно, чем подчиняясь разуму, из положения лежа Найденов резко выпрыгнул вверх и мгновенно принял боевую стойку. Однако старик не дал ему опомниться и попытался нанести несколько мощных ударов по болевым точкам. Найденов ловко ставил блоки. С того момента, как от шокирующего поворота событий старший лейтенант Найденов стал приходить в себя, он не переставал удивляться, откуда в тщедушном старике столько силы. Дрался старик, ни в чем не уступая молодому, полному сил Найденову, кстати, имевшему черный пояс по каратэ. Старик дрался азартно и в то же время расчетливо, предвосхищая и угадывая все найденовские хитрости и приемы. Поединок закончился неожиданно. Найденов пропустил простейший удар. Старик моментально воспользовался этим, провел болевой прием и вот-вот должен был свернуть старшему лейтенанту Найденову шею.

В этот момент показавшийся в дверях полковник Гогоберидзе не в тему пафосно заявил:

– Что ж ты меня позоришь, старлей?! Я нашему гостю твои достоинства расхваливаю, будто девки на выданье, а ты?

– Амвел, ты не прав. Парень в отличной форме! Если учесть, что у него действительно было сегодня пять боевых, то он совсем молодец! – на чистейшем русском языке произнес «старик» и, наконец, ослабил захват. – Полковник, распорядитесь-ка насчет чайку!

«Старик» подал руку сидевшему на полу Найденову.

– Вы можете называть меня Сан Саныч. Мне понравился ваш перевод. Мне говорили, что вы знаете язык, но я не думал, что так хорошо. Болит? До свадьбы заживет! – улыбнулся Сан Саныч, глядя, как Найденов потирает шею. – Вы присядьте. Присядьте…

Найденов послушно сел напротив Сан Саныча, который теперь сидел на месте полковника Гогоберидзе.

– В вашем переводе только одна неточность. Но это скорее не от незнания языка, а от незнания истории. Был такой греческий поэт-комедиограф Аристофан. Жил в 445–385 годах до нашей эры. Так вот, в комедии «Лисистрата» он выступал против военной политики государства. Теперь вы знаете, как правильно перевести, что отношение к войне у меня, как вы сказали, «аристофано-лисистратское»?