Шрифт:
Расширенными от ужаса глазами девушка не мигая смотрела на него. Осадчий поймал этот взгляд, вскинул руку, точно защищаясь, потом, пересилив себя, пошел навстречу.
– Наверху все тихо. На строительной площадке видим двоих в колеснице. По виду братки. Ждут. Наблюдают. Движения нет.
Доклад капитана Ивочкина был лаконичным.
– Спускайтесь внутрь. Задача – наблюдение. На связь через 15 минут. Как понял?
– Есть! Наблюдение. 15 минут.
Генерал Гамов посмотрел на часы. Стрелки показывали 10.05 первого утра наступившего года. Он достал сигареты, закурил. Это был хороший табак, чуть терпкий, чуть горьковатый, с глубоким насыщенным вкусом. Он курил и смотрел на белесые струйки дыма, что тянутся от сигареты зигзагами вверх. Он думал. Подобное состояние, чуть заторможенное, внешне абсолютно непроницаемо-спокойное, было у него всякий раз перед принятием важного решения. А он привык принимать решения. Привык к грузу последующей ответственности. И все-таки сейчас он медлил.
– Почему вы не отдаете приказа о штурме?
Слова неестественно резко прозвучали в пустом школьном коридоре.
Генерал не обернулся.
– Не надо стоять у меня за спиной, – холодно произнес он.
Тасманов шагнул вперед, встал рядом.
– Иван Андреевич, я не собираюсь вас поучать. Это было бы глупо с моей стороны. Но мне не понятно, почему вы медлите. Неужели вы не понимаете, что промедление будет стоить жизни и рабочим, и спасателям?!
Гамов не ответил.
– У рабочих, вероятнее всего, комбинированные травмы. Вдобавок у всех заложников наступила вторая стадия психотравмы. Вы знаете, что это такое?
Гамов обернулся.
– Новеньков! – громко позвал он.
– Я, товарищ генерал! – Новеньков поставил на учительский стол глобус, резко поднялся из-за стола и вытянулся по стойке «смирно».
– Проводите доктора. Он торопится к подчиненному врачебному персоналу.
Тасманов кивнул.
– Да! Мешки для трупов пойду готовить. Еще надо труповозки вызывать. Куча дел! Как всегда! Спустите меня с лестницы, Новеньков. Только это заставит меня заткнуться!
Гамов улыбнулся, ладонью прикрыл глаза. Он слушал звук удаляющихся шагов, но – странное дело! – чем дальше, тем шаги звучали гульче, отчетливее. Наконец, скрипнула дверь.
– …Вызывали, товарищ полковник? Старший лейтенант Найденов!
– Входи, старлей.
Полковник Гогоберидзе стащил с гвоздя рваное, неопределенного цвета полотенце и отер пот с шеи и подмышек.
– Жара сучья! Никак привыкнуть не могу, – прокомментировал он. – Даже не знаю, что лучше, песок на зубах или пот в подмышках. Пленного видишь?
– Так точно.
– Вот что, Василий. Я без Зонова, переводчика нашего, как без рук. Его утром с аппендицитом увезли. А мне допрос безотлагательно оформить надо.
– Что от меня-то требуется? – спросил старлей.
– Спроси у него: кто, откуда, зачем.
– Как?
– Как… Как… На пушту или на дари [46] .
– Товарищ полковник, вы меня с кем-то путаете. Я не переводчик. Я – «летун». Я в «вертушках» спец.
Полковник недовольно поерзал на стуле, пошевелил какие-то бумаги, потом вдруг резко отпихнул их и припечатал кулаком по столу.
– Отставить, Найденов! У тебя в личном деле три курса иняза записано.
46
Пушту и дари – два официальных языка Афганистана.
– Так точно. Я их, – он кивнул в сторону пленного, – я их понимаю прекрасно. Но говорить… Практика на уровне «Сколько стоит?» и «Руки в гору, мордой в землю!».
– Тогда начинай! – рявкнул полковник, побагровев. – Не ломайся, как телка валдайская!
Старший лейтенант сел на стул, боком приставленный к обшарпанному складному столу полковника, взъерошил волосы, ладонями потер лицо, вздохнул.
– Дайте выпить! – неожиданно сказал он. – И не надо на меня орать, Амвел Суренович. У меня сегодня было пять боевых вылетов, а сейчас личное время, и я должен спать! У меня глаза слипаются.
Полковник искоса глянул на наглеца, потом на пленного, но промолчал. Из ящика от снарядов, приспособленного под тумбочку, извлек бутылку спирта, два граненых стакана, поставил на стол.
– Ну, наливай, что ли. Не томи!
Старший лейтенант Найденов наполнил стаканы на треть. Молча чокнулись. Выпили.
Найденов обернулся, внимательно посмотрел на пленного, сидевшего в углу комнаты на полу. Под его взглядом старик сжался, превратившись в маленький, тщедушный комок. Из-за густой седой бороды и усов, грязного лица его возраст угадать было сложно. Сухонькое тельце, одетое в грязные драные лохмотья, было жалким.
– Откуда ты? Как твое имя? – спросил старший лейтенант на дари.
Старик молчал. Он никак не отреагировал на вопрос.
Старший лейтенант приблизился к нему, слегка нагнулся. Руки старика заметно задрожали.
– Откуда ты? Как твое имя? – вновь спросил Найденов уже на пушту.
Старик опасливо глянул на старшего лейтенанта, показал руки, связанные спереди отрезком парашютной стропы и что-то залепетал. Сначала его речь была почтительно-просительной, но потом в голосе стали слышны требовательные нотки, и полковник Гогоберидзе не выдержал, спросил: