Но Зенек его прервал:

— Через деревню не пойду.

— Почему?

— Чтоб меня этот доктор увидел? Очень надо!

— Не бойся, — вмешался Юлек. — Он в это время всегда в больнице.

— Все равно, не пойду через деревню. Кого ни встретишь, каждый глазеет на мою ногу.

— Ну, тогда по тропинке через луг. — Мариан показал на дорожку, которая огибала стог и уходила к окаймленному лесом горизонту. — Дойдешь до линии высокого напряжения и повернешь влево. Там будет проезжая дорога, прямо до са­мого Стрыкова. Только. . . — Мариан заколебался, — не знаю, как ты со своей ногой доберешься, туда километров десять, а то и двенадцать.

— Доберусь, не беспокойся.

— Я покажу тебе, где сворачивать.

— Давай пойдем с ним до самой дороги! — предложил Юлек. — Ладно, Мариан? Ладно?

— Зачем? От поворота он сам найдет без труда.

Все трое двинулись по тропинке. Юлек шел рядом с Зенеком, стараясь шагать с ним в ногу, Мариан немного позади.

Зенек шел медленно, опираясь на посох, больной ногой ступал на пятку. Видимо, нога сильно болела, потому что не успели они сделать и двадцати шагов, как на лице Зенека появилась напряженная и упрямая гримаса. Юлек время от времени на него поглядывал; его преклонение перед Зенеком росло с каждым шагом, и тем мучительнее была мысль, что еще немного — и им придется расстаться навсегда. Однако он страдал молча — о таких вещах не подобало говорить вслух.

Мариан шагал размеренно, его все это как будто мало тро­гало. Но в глубине души ему очень хотелось бы показать этому Зенеку, что и он, Мариан, тоже не из маменькиных сынков. Жаль только, что подходящий случай уже вряд ли представится.

Не прошли они и полукилометра, как Мариан вдруг ска­зал:

— У тебя кровь идет.

— У меня? — удивился Зенек и взглянул На ногу.

На загрязнившейся повязке виднелись лишь пыльные по­лосы.

— У тебя, — показал Мариан на несколько красных ка­пель, быстро впитывающихся в землю.

Юлек присел и осмотрел повязку снизу.

— Идет! — подтвердил он.

— Черт! — выругался Зенек.

— Сядь, — посоветовал Мариан и, вспомнив опыт пионер­ских походов, прибавил: — А лучше всего ляг и подними ногу кверху.

Как раз неподалеку находился стог, в котором ночевал Зенек. Они сели, Зенек согнул ногу и мрачно смотрел на крас­ное пятно на подошве, которое медленно увеличивалось.

— Видно, рана открылась, — сказал Мариан. — Потому что ты ходил.

— Больно? — спросил Юлек.

— Немного.

— А все-таки хорошо бы тебе полежать в больнице, — не­уверенно сказал Мариан.

— Ничего не хорошо! — огрызнулся Зенек.

— Почему?

— Потому!

Мариан начинал терять терпение, что случалось с ним очень редко.

— Доктор, наверно, лучше знает, — наставительно произ­нес он. — Уля говорила, что тебе нужно четыре дня лежать в постели.

— А я знаю, что мне нужно идти.

На это трудно было возразить, и Мариан замолчал. Зенек лег на спину, лицом к стогу, и устроил ногу на плотно сби­том сене.

— Сейчас подсохнет… Подсохнет, и я пойду. Утренний холод прошел, стало жарко, над полями вился теплый пар, одуряюще пахло влажное разогретое сено. Было блаженно хорошо, как бывает, когда после долгих дождей снова засветит солнце. В другое время Мариан и Юлек рас­тянулись бы на солнцепеке и долго бы так валялись, ни о чем не думая. Теперь же они сидели как на иголках, с тру­дом сохраняя спокойный вид.

Наконец Юлек встал.

— Покажи, — сказал он Зенеку.

Тот повернул ногу.

– — Ну? — спросил он, видя, что Юлек смотрит на повязку и молчит. — Подсыхает?

— Нет… — с запинкой проговорил Юлек. — И не думает. Зенек спустил ноги на землю. Весь низ повязки был

в крови.

— Мариан, — прошептал Юлек, побледнев от волнения, — я сбегаю кого-нибудь позову!

— Ошалел? — зло спросил Зенек. — Не смей!

— Слушай, — попытался убедить его Мариан, — это же глупо. Надо с кем-нибудь посоветоваться.

— Что я, сопляк какой-нибудь, без советов не обойдусь?

Зенек снова ложится на спину и прислоняет поднятые кверху ноги к стогу. Он злится: видно, как ходят под кожей сжатые челюсти.

Мариан оскорблен. Значит, человек, который обращается ко взрослым за помощью, обязательно сопляк? Бабушка или Вишенкина мама помогли бы наверняка. Да, но раз Зенек не желает, чтобы о нем заботились... А, пусть делает что хочет, и делу конец. А они пойдут домой и перестанут думать о Зенеке.

Значит, оставить его одного с кровоточащей ногой? . . Ма­риан понимает, что это невозможно. Это было бы наруше­нием священных законов мальчишеской солидарности.