– Была, - мурлыкнул Рис.
– Плодолжай, Лами... прошу...

– И дереву вдруг захотелось ощутить давнее тепло, поговорить с кем-то... наполнить чувством бездну одиночества.

"Живой ли ты еще, росток?" - спросило оно.

"Живой... но уже недолго..."

"Как я могу тебе помочь?"

"Разреши взобраться по тебе к солнцу... прошу..."

И дерево разрешило. Почти радовалось оно, когда что-то нежно касалось его корней, обвивало ствол, стремилось по ветвям, щекоча кору мягкими усиками, рассказывая сказки. И дерево засыпало под тихий голос ростка, и просыпалось только с одним желанием: услышать его вновь. Порадоваться тому, что растенице за ночь подросло еще немного... совсем чуть-чуть. Еще чуть-чуть...

Когда нежные, светло-зеленые стебли достигли самой вершины, дерево было счастливо. И не заметило, как облетели листья на лозе, как мягкие, зеленые стебли стали быстро крепчать, становясь коричневыми, жесткими. Как выросли на них шипы... и лишь когда врезались они в кору, выпивая соки, иссушая, дерево взмолилось:

"За что?"

"Я тоже хочу жить!" - ответила лоза.

И когда сменилась луна с ущербной на полную, пролетал над лесом демон. Увидел огромное, иссохшее дерево, увидел увитые колючей лозой ветви и засмеялся...

Вот так пришла в мир лоза Шерена.

Рис?

Рис спал.

Рэми осторожно уложил мальчика на кровать, укутал одеялом и, потушив стоявший на столике светильник, вышел в коридор.

– Вернулся Гаарс?
– спросил он у ожидавшей его Варины.

– Нет, - покачала головой женщина.
– Рэми, иди, я постелила тебе в спальне брата. Поздно уже, отдохни. Когда Гаарс вернется, я тебя разбужу.

Рэми кивнул. Он не чувствовал себя уставшим, но лучше и в самом деле немного вздремнуть - ночь обещала быть длинной.

И ближайшие дни - нервотрепными. Еще вчера, на празднике первого снега, почуял Рэми, как что-то меняется вокруг... И с тех пор не мог найти себе покоя.

Рэми вчера очень жалел, что дал Бранше уговорить себя выйти из дома, "повеселиться" на празднике первого глубокого снега.

– Нельзя скучать!
– кричала Даша, знакомая Бранше и упрямо тянуло Рэми в самую гущу веселой, пьяной толпы.

Даша была действительно хороша: молодое, гибкое тело нежно укутал короткий полушубок, пеной вздымались на качелях юбки, ножки защищали красные, вышитые серебром сапожки.

Она смеялась так звонко, что Рэми не выдержал, заразился от нее весельем и впервые за долгое время почувствовал себя почти счастливым. Вскоре вместе с Дашей он летел с горки, перекидывался снежками с беззаботной молодежью, пил до дна горькое, с пряностями пиво, танцевал с ручными медведями и рассекал лед коньками. Был счастлив.

И Даша - с растрепанными волосами, вымазанном в снегу полушубке казалась почти красивой. Податливой. И близкой.

В пьяном угаре, под украшенными омелой воротами, под хохот молодежи, они поцеловались в первый раз.

– Молодец!
– заметил Бранше, обнимая розовощекую и столь же растрепанную подружку.
– Вижу, времени зря не теряешь. Но мне, увы, пора. Дела, знаешь ли... Рэми, даже не думай - ты никуда не пойдешь! Правда, Дашенька?

– Правда!
– зарделась красавица.
– До утра я тебя, Рэми, не отпущу. А утро еще нескоро...

И утро действительно нескоро.

Веселилась вокруг пьяная толпа, бегали ряженные, кричали лоточники, предлагая товар, и мягкие губы Даши то и дело игриво касались щек, губ, глаз. Заставляя на время забыть и тоску по Аланне, и уже сдерживаемое амулетом непонятное чувство к Миру, и даже о себе самом забыть, отдавшись угару столичного праздника.

Но все испортил неприятный, свистящий голос за спиной.

– Простите, как пройти к площади Трех Фонарей?

Странно это. И вопрос невинный, и незнакомец смотрит открыто. Но от разноглазого взгляда Рэми трясет, и собственный голос чуть дрожит, будто принадлежит кому-то другому.

Прижимая к себе все еще смеющуюся Дашу Рэми объясняет, а сам не в силах избавиться от чувства, что незнакомец его внимательно рассматривает, не вслушиваясь в слова: