Арман встал между конем и Рэми, ласково поглаживая точеную морду животного. Раскосые глаза Искры ответили хозяину теплом и вдруг уверенно пронзили раскрашенную осенью листву встретившись взглядом с Рэми. Показалось рожанину или в самом деле где-то в пылающей жаром душе Огнистого шевельнулось... осуждение?

"Не выдавай меня, - молил Рэми.
– Прошу..."

Конь понял. Глаза его на мгновение вспыхнули искрами, и взгляд отпустил Рэми, вновь переходя на хозяина. Лаская, прося прощения, что не выдал чужака. Рэми вздохнул с облегчением. Арман ловко вскочил в седло, заставил огнистого развернуться и ускакал в туман.

Вскоре раздались с дороги недовольные крики, сменившиеся топотом копыт, и все замерло. Рэми почувствовал, что его отпустили. Услышал, как кто-то рядом тяжело поднялся, вздохнул облегченно. И только тогда обернулся, впервые увидев лицо своего то ли друга, то ли похитителя. Сердце дрогнуло, раз, другой, с губ сорвалось глупое:

– Что здесь делаешь, Жерл?

– Я? Я тут работаю, - холодно ответил старшой, подавая Рэми руку и помогая встать.
– А ты? Впрочем, и так понятно, не отвечай. Я рад, что ты выбрал правильно.

– Был бы я так уверен, что правильно, - задумчиво ответил Рэми, отряхивая с плаща прилипшие листья.
– Сказать по правде, я уже ничего не понимаю. Ни Мира, ни Армана.

– А имена узнал? Не почувствовал, что где-то их слышал?
– настороженно поинтересовался Жерл.

Неожиданный вопрос заставил Рэми замереть, посмотреть внимательней на дозорного. А ведь Жерл изменился. Странно изменился - постарел, осунулся. И взгляд его, всегда ясный, прямой, как будто приобрел оттенок безумия, да и где взгляд этот? Воровато шарит по листьям орешника, отказывается встречаться с глазами Рэми, будто Жерл стыдится. Чего?

Впервые Рэми увидел скрывающие душу дозорного щиты и впервые захотелось ему, очень захотелось, те щиты убрать, чтобы проникнуть в мысли Жерла. Да вот только старшой такой вольности не простит.

– Изменился ты, - повторил мысли друга дозорный.
– И уж не знаю, у добру ли, ко злу... Слишком большая сила это ведь не только дар, это проклятие. И цена не нее бывает неподъемной.

– Что ты об этом знаешь?
– зло спросил Рэми.
– Ты - архан. А я - рожанин! Колдун, не так ли? Естественно, моя сила до добра не доводит, но тебе жаловаться не на что!

– Пусть так, - не стал спорить Жерл.

Рэми прикусил губу, сдерживая вопросы. Еще недавно Жерл был ему близок, наверное, ближе чем родной отец. А теперь? Теперь Рэми почти физически чувствовал, как ширится между ними пропасть, чувствовал, что что-то грызет Жерла изнутри, просится наружу и не находит выхода.

Не доверяет больше Рэми дозорный. И Рэми ему не доверяет. Волнуется, душит в груди дурное предчувствие. И почему-то благодарит богов, что перестала болеть рана, лишь ныла, да и нытье то было едва ощутимым.

Сейчас не время быть слабым, подумалось Рэми. Среди... врагов быть сильным необходимо. А Жерл мог быть теперь врагом. И хотя сердце Рэми кричало обратное, разум молча предостерегал - будь осторожнее.

Жерл тем временем отвернулся, встал, чуть расставив ноги, приложил ладони к лицу и ухнул. Из кустов справа раздался ответ. Еще один - со стороны дороги, а потом еще несколько - сзади...

– Не одни мы?
– выдохнул Рэми.
– Объяснишь мне, наконец, что тут происходит?

– Тихо!
– прошептал Жерл.
– Держись как можно ближе и вопросов не задавай. Помни, что некоторые вопросы бывают опасны.

И некоторые люди бывают опасны. Рэми все более жалел, что не пошел с оборотнем, втянувшись невольно в чью-то не очень красивую игру. И чувства эти только усилились, когда из тумана вынырнул первый дозорный, окинув Рэми удивленно-неприязненным взглядом.

Но вопросов дозорный не задавал. Ни этот, ни еще четверо, ни пятый, что вел на поводу лошадей.

Когда отряд собрался, Жерл молча вскочил в седло и подал Рэми руку. Рэми подчинился. Привычно устроился за спиной старшого, привычно обнял его за талию, прижимаясь к плащу.

И совсем непривычно подкатила к горлу тошнота от знакомой крепкой смеси запаха лошадиного пота, вина и давно немытого тела. Да и молчание было непривычным - раньше, в родном лесу, вокруг были друзья, приветливые лица, звучали шутки и подколки.

А теперь? Тишина. Бесшумная скачка, начавшаяся по молчаливому знаку дозорного.