– Мой ответ вас не обрадует.

– Валяйте, Садек, я привык огорчаться.

– От вас отделались. Меня считают слабым работником. Поэтому и не пожалели для вас.

– Ответ честный. А все ли в нем правда?

Садек вопросительно вскинул брови. Он не совсем понял, о чем его спрашивали.

– Вы сами считаете себя слабым работником? – повторил вопрос Суриков.

– Я доложил, что думают обо мне начальники. Что, о себе думаю я, не так уж важно.

– Вы готовы поработать со мной?

– Так точно.

– О вас хорошо отозвался Эргашев. Я ему задавал вопрос, почему именно вас прикомандировали ко мне. Он считает, что сделано это сознательно. Если у меня дела не сложатся, можно будет свалить на вас.

– Не свалят, – упрямо сказал Вафадаров. – Все у нас сложится. Я так говорю.

Семья Вафадарова жила в старом квартале в глубине узкой улицы, кривоколенной и пыльной. Глухой глинобитный дувал двухметровой высоты делал двор похожим на крепость. Деревянная калитка, сколоченная из толстых плах, казалось, была способна выдержать удары тарана. Все здесь выглядело крепко, надежно, по-крепостному. Низкая притолока в проходе требовала от входящих во двор наклонять голову. Надпись на калитке, сделанная неровными черными буквами, гласила: «СУРХАБИ». Здесь же был прибит металлический номер «21». «“Очко”, – Суриков вспомнил разговор в Домодедове со свидетелем Милюковым и улыбнулся: – Выигрышная примета». Он толкнул калитку, и та без скрипа открылась.

– Входите, прошу, – предложил Садек и приглашающе показал рукой внутрь.

Суриков вошел и замер, удивленный. Перед ним открылся чистый, ухоженный зеленый двор. Все здесь резко контрастировало с нежилой грязной общественной территорией улицы. К приземистому одноэтажному зданию с верандой – айваном – вела выложенная желтым кирпичом дорожка. По ее бокам круглились аккуратно постриженные кустики туи. Слева от дорожки блестела поверхность дворового водоема – хауза. Справа густел сад – стояли яблони, абрикосовые деревья, гранаты. Пахло свежестью и сохнущим сеном.

– Красиво у вас, – сказал Суриков. – Даже воздух иной.

Он остановился и вдохнул полной грудью.

– Здесь все сделано своими руками, – сказал Вафадаров гордо. – Десять лет отец потратил на дом. Я как мог помогал. Братья. А вот и сам папа.

Из-за дома на дорожку вышел старик. Седобородый, с лицом выразительным, словно вырезанным из дерева, – крупные морщины, резко очерченные глазницы, крутые скулы придавали ему скульптурную монументальность. Старик двигался прямо, и Суриков почему-то подумал, что некоторым полковникам, чьи кителя не сходятся на животах, стоило бы позавидовать такой выправке.

– Салам, уважаемый, – протягивая обе руки гостю, произнес хозяин. А когда услыхал ответ, произнесенный на таджикском, глаза его засветились удовольствием. – Если бы вы, уважаемый, знали, какое наслаждение ощутило ухо моей души, вкусив сладость ваших приветствий на моем родном языке, вы бы не заставили меня столь долго ждать радостной встречи и пришли пораньше.

Суриков понял тираду как желание старика испытать, чего стоят языковые познания гостя, и принял вызов. В свое время, говоря полковнику Лосеву, что изучил язык за годы службы на заставе, Суриков умолчал о причастности к делу красивой женщины. Именно с ней, учительницей таджикской литературы, он осваивал тонкости чужого красивого языка. И теперь счел возможным показать свою способность к восточному красноречию.

– Благодарю вас, мухтарам, – обратился Суриков к хозяину дома и прижал руку к сердцу. – Но, пожалуйста, не произносите больше похвал. Аркан удовольствия может оказаться сильнее моей слабой воли, и я не уйду от вас, заброшу свои дела, забыв о долге.

Старик засмеялся весело и открыто. Глаза его лучились радостью.

– Э! – сказал он по-русски, обращаясь к сыну. – Где ты отыскал поэта, которого мы до сих пор не знали? Тебя обманули, Садек, он совсем не из милиции.

Напряженность, которая держала Сурикова с утра, мгновенно улетучилась. Внутри стен этого дома он ощутил тепло доброжелательности, которое располагало к дружбе. Они пообедали, съев по глубокой тарелке шорбы – наваристого острого супа, по шампуру кебаба – мяса, запеченного на огне, приправленного пряностями и зеленью. Потом, отдыхая, пили чай в прикуску с изюмом, который хозяйка подала на большой керамической тарелке. За обедом о делах не говорили. И лишь потом, когда хозяин дома, пожелав молодым успеха, ушел отдохнуть, Суриков изложил суть дела, ради которого приехал в Кашкарчи. Садек слушал, не перебивая, не переспрашивая, не задавая вопросов. Когда же Суриков предупредил об осторожности, с какой следует распутывать клубок, Садек изрек:

– Это точно. Что-что, а концы обрезать у нас здесь умеют. Чисто. Всегда хирургически.

– Когда вы готовы начать работу? – спросил Суриков.

– Как только прикажете.

– Тогда берите на себя Локтева. Надо выяснить о нем все, что можно. Имущественное положение, круг знакомых. Но все это следует делать тонко.

– Сделаю.

– Не обижайтесь на вопрос: с чего начнете?

– С адреса, – сказал Вафадаров. – Составлю списочек человек на шесть. Пока Маргарита Сергеевна в адресном будет их готовить, между делом сам найду адрес Локтева.