— Он вас когда-нибудь обижал?

— Ворчит да огрызается, а больше ничего. Нет, он нынче все сидит один в своей комнате, читает, думает о чем-то, только вся его ученость так его со мной и не примирила. Я, конечно, очень огорчаюсь, что он службу бросил, я ведь с такими руками больными да распухшими хорошо когда по полдня работать могу, но люди всякие бывают, кому-то, если не поразмышлять, и жизнь не в жизнь. Он с самых ранних лет такую склонность имел, только я заметил, что его тянет к уединению и покою, когда он уже из армии пришел.

— Он чем тогда занимался? — спросил Вулф.

— Год на старой работе был, потом бросил ее, пошел в больницу санитаром. Только долго не выдержал, уволился, с тех пор дома сидит.

Фарр взглянул в темное пожарное окно и увидел себя: бредет он по мрачному пустынному пляжу, где гуляет ветер, валяются обглоданные приливами бревна, а отпечатки его ног за спиной исчезают и появляются впереди него, и он все бредет в пустоте и безмолвии…

Вулф затушил сигару о подошву ботинка.

— Хотите знать, зачем я сюда пришел? — сказал он Герману Фарру.

— Да.

— Он явился вечером в полицейский участок и заявил, что убил вас вот этой вот гирей.

Старик застонал.

— Не скажу, что этой участи я не заслужил.

— Он думал, что и в самом деле вас убил, — сказал Вулф.

— У него воображение слишком буйное, и все потому, что физической нагрузки у него нет. Я ему это сколько раз говорил, да он меня не слушает. Описать вам не могу, о чем он во сне разговаривает. Сколько ночей я из-за него глаз не сомкнул.

— Вы видите эту гирю? — спросил Вулф Фарра.

— Да, — ответил тот, не открывая глаз.

— Вы по-прежнему утверждаете, что ударили или пытались ударить ею своего отца?

Фарр уставился в стену. Если отвечу, сойду с ума, подумал он. Нельзя. Нельзя.

– Он считает, что убил вас, — сказал Вулф. — Видите сами, он же сумасшедший.

Герман Фарр коротко всхлипнул, как будто его пырнули ножом в горло.

— А как же мальчик, которого я убил? — закричал Фарр. — Вы сами мне его фотографию показывали.

— Этот мальчик — мой сын, — ответил Вулф. — Он умер десять лет назад от тяжелой болезни.

Фарр вскочил и подставил ему запястья.

Следователь покачал головой.

— Наручники ни к чему. Мы просто вызовем санитарную машину.

Фарр замахнулся и со всей силы двинул следователя в челюсть. Стул под Вулфом опрокинулся, он рухнул на пол. Шум, грохот, крики, Герман Фарр причитал, что это его надо повесить, а Фарр мчался вниз по тускло освещенной лестнице, лелея в душе мысль об убийстве. На улице он зашвырнул монеты в ночное небо.

Дневные официантки узнали печальную новость от мистера Моллендорфа в пол-одиннадцатого, как пришли на работу, и до самого конца рабочего дня глаза у них были красные и на мокром месте. После обеда, когда делать было нечего, они сидели на скамейке за залом, перед стенным зеркалом, и, как посмотрят на пустые столики Айлин, — снова ударялись в слезы. В четыре часа две девушки для вечерней обслуги повесили свои дождевики и зонты, переоделись в форму, и тут Грейси с Кларой им сказали, и все вместе опять заплакали.

— Всего двадцать восемь годков прожила, — простонала Мэри, и плач сделался громче, когда они вспомнили о том, что Айлин, мертвая, лежит там в больнице после этой операции желчного пузыря.

В полпятого мистер Моллендорф, шеф-повар и хозяин ресторана, вышел из кухни в своем фартуке и колпаке и попросил — пожалуйста, взять себя в руки и накрывать столы к ужину. Случилась печальная вещь, да, но дело есть дело, все они с него кормятся, и клиенту совсем не понравится, если его будет обслуживать кучка ревущих баб. Он отправился было на кухню, но тут кое-что пришло в голову мистеру Моллендорфу, и он спросил:

— Девочки, кто хочет сегодня обслуживать столики Айлин?

Все молчали. Мысль показалась им просто жуткой.

— Кто сегодня их будет обслуживать, за тем они и дальше останутся, — сказал мистер Моллендорф.

Никто ему не ответил. Столики Айлин — лучшие в ресторане, все это знали, чуть не на доллар каждый вечер потянут, но никто ничего не сказал.

— Ну, а ты, Грейси, ты как? Ты ее лучшая подруга, — сказал босс.

— Нет, не надо, пожалуйста, мистер Моллендорф. Честно, я просто не могу.