Один паек я тут же съел и сразу почувствовал резь в животе. К счастью, дога­дался запить шотландским виски — и боли прекратились.

Взял две бутылки шотландского виски и пошел к Ш-С. отнести книгу Орлова.

У Ш-С. застал компанию. Все обрадовались виски, и прервавшийся разговор снова закипел.

Незнакомый мне парень долго доказывал, что телевидение, радио и газеты за­хвачены кучкой людей, стремящихся одурачить народ. От этого все наши беды.

— Нет! — возразил ему Ш-С. — Во-первых, не все газеты захвачены, есть и не захваченные, но и не это главное. Зачем вообще нужны газеты и телевидение, если сама реальная жизнь с этими бешеными ценами в магазинах должна была бы открыть, не могла не открыть глаза народу. Так ведь нет, так и не увидел народ, кто управляет им. И эту замороченность невозможно объяснить никаким захватом средств массовой информации.

— А чем же тогда объяснить?

— Это ведьмачество. — спокойно и уверенно сказал Ш-С. — Тот феномен, что Ельцин, Шеварднадзе и присные после стольких лет целеустремленного раз­рушения государства снова оказались у власти, можно объяснить только тем, что они оборотни. Не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова. Ведь все как будто и позабыли, что они бывшие секретари обкомов, члены Политбюро? Но лично я их называю подсвечниками.

Сказав это, Ш-С. посмотрел на меня.

Я кивнул, показывая, что знаком с его заметками.

Однако Ш-С. расценил этот кивок как согласие с его выводами. Поэтому я вынужден был сказать, что не разделяю мнения Ш-С. о сале, из которого отли­вают свечу.

— Когда человек улетает на какую-нибудь планету, — заметил я, — совершен­но не важно, что остается здесь. Остающаяся оболочка важна только, если чело­век с помощью земной медицины умрет на той планете, на которую он прилетел, и тогда душа его не сможет одеться там в прежнее тело, и, таким образом, человек и будет возвращен сюда, для здешней жизни.

Никто меня не понял, но Ш-С., которому я не раз рассказывал о технологии космических перелетов, сказал, что он понимает меня и, пожалуй, еще раз поду­мает о сале для свечи.

Мы еще выпили виски, и я почувствовал себя примерно так же, как будто летел на Венеру.

Зачем-то я напомнил Ш-С. о портрете и сказал, что отчасти благодаря портрету получил вчера посылку.

Смотрел у Петра Созонтовича Федорчукова Рождественскую елку в Кремле.

Телевизор у Петра Созонтовича цветной, и все там такие нарядные, красивые, один только Ельцин какой-то синий. И костюм на нем синий, и лицо синее, и руки синие. И странно, что никто вокруг не замечает этого или делает вид, что не замечает.

И только я подумал так, как гостившая у Петра Созонтовича сестра, прибыв­шая к нам из Рельсовска, сказала:

— Упырь! Ну зусим як упырь есть.

Я почувствовал волнение.

Ну, ладно я... Я наслушался Ш-С. и поэтому так и подумал.

Но откуда может знать об измышлениях Ш-С. женщина, прибывшая к нам из ближнего зарубежья?

Или. Нет! В это невозможно поверить!

В сильном волнении я встал и пошел в «Приватизационный комитет», куда недавно перенесли телефон из коридора.

Позвонил Векшину.

— Чепуха! — сказал депутат Векшин. — После пьянки, небось, твой Ельцин, вот и синий.

Позвонил Тане.

— Включи, — говорю, — телевизор, там упыря показывают.

— Кого?!

— Ельцина! — говорю.

А Таня:

— Сволочь твой Ельцин, а не упырь!

Странно .

А вот Ш-С. я дозвониться не смог.

Или к телефону не подходит, или дома нет.

Из «Приватизационного комитета» пошел на кухню, чтобы приготовить на ужин кипятка. А там сестра Петра Созонтовича сало жарит. Спрашивает: «Хо­чешь попробовать?»

Я не отказался.

Удивительно вкусное сало. Сразу чувствуется, что из-за границы привезли.

Поблагодарив Веру Созонтовну за вкусное импортное сало, я спросил, почему она решила, что Ельцин — упырь, может быть, он просто, как утверждает Векшин, после пьянки?

— Утопленник пить не просит! — ответила Вера Созонтовна и, забрав сково­родку, ушла кормить брата.

А я завистливо вздохнул: все-таки хорошо иметь родственников в Рельсовске, за границей, и отправился к себе в комнату запивать кипятком шотландское виски и бундесверовский паек.Вера Созонтовна уехала, и ее брат запил, должно быть, тоскуя по родине. Уже третий день он пьет в «Приватизационном комитете» и, невзирая на уговоры су­пруги, не идет домой.

Абрам Григорьевич Лупилин очень волнуется.

Сегодня он сказал мне на кухне:

— Молодой человек! Мы живем в такое тревожное время! Вас ничего не бес­покоит? Вы не боитесь, что нам всем сделают маленький харакири?

— Я думаю, Абрам Григорьевич, что красота спасет мир...

— Да?! Вы так думаете? И когда же это случится, по-вашему?

— Это случится, Абрам Григорьевич, когда время, состоящее из ряда поколе­ний, станет доступно ощущению одновременно во всех мирах. Когда оно явится, так сказать, осязательно...