— Я виновата перед вами.

Сердце Теодора даже не дрогнуло.

— В чем? — ему было необходимо выяснить, что именно она знает.

— Во всем. Вы не компрометировали меня, вы не игрок и не содержите любовницу в одном доме с женой. Я… поторопилась с обвинениями.

Теодор выжидал.

— Надеюсь, вы сможете простить меня, — твердо договорила она, глядя ему в глаза. Уж извинения-то он заслужил!

— Вы поверили мне? — недоверчиво спросил он, не видя необходимости сообщать, что знает, почему она наконец перестала обвинять его во всех грехах.

Никаких правдоподобных объяснений у нее не было заготовлено.

— Я подслушала ваш разговор с братом, — пришлось признаться ей. Несколько секунд Теодор смотрел ей в глаза, потом подошел к камину и бросил бумаги в огонь. Эмма сдавленно вскрикнула и широко раскрытыми глазами уставилась на мужа.

— Теперь все снова ваше, — сказал он резко.

Эмма медленно опустилась на стул, предложенный ей ранее. Прошло довольно много времени, прежде чем она произнесла:

— Нет, все деньги лежат на вашем счете. И свидетели знают, что я все перевела на ваше имя. Герцог и герцогиня Клермонт, моя мать, мой поверенный. Они знают.

— Знаете, миледи, это будет странно: вы будете доказывать, что все перевели на меня и вызывать по этому поводу свидетелей, а я буду ото всего отказываться и говорить, что ничего не было, — неожиданно улыбнулся он. Теодор сел в кресло. — Как только я окажусь в Лондоне, все снова будет вашим, нет надобности в такой жертве.

Эмма собиралась возразить, но не успела.

— Неужели мы теперь каждую неделю будем гонять лошадей в Лондон, чтобы доказать, кто из нас благороднее? — спросил Теодор. Он отвернулся и уставился в окно.

— К тому же мне претит принимать подобный подарок от женщины, которая не верила мне. Легко вам дался этот жест теперь, когда вы знаете, что я не растрачу ваше состояние за один год.

Теодор прав, неожиданно поняла Эмма. Она так легко рассталась со своим состоянием, потому что поверила в доброту и порядочность Теодора. Он не будет жадным, никогда не ограничит ее трат, он не играет в карты и не содержит любовниц.

Эмма молчала, понимая, что не посмеет вручить все снова Теодору, когда он переведет все обратно на нее.

Теодор встал, снова налил себе вина, подошел к окну. Некоторое время он смотрел на солнце, половина которого уже скрылась за горизонтом.

— Позволю себе упрекнуть вас, миледи, — наконец сказал он и повернулся к ней. Эмма грустно взглянула ему в глаза: он имеет право на что угодно, и уж тем более на упреки.

— Вы должны были выслушать меня до конца. Вы могли не поверить тому, что я сказал бы, но выслушать до конца должны были, — твердо сказал он. — А если бы не поверили мне, должны былисобрать все факты, прежде чем судить. На ваши деньги вы могли нанять целую свору сыщиков, они без труда могли выяснить, проигрывал я в карты или нет. Не знаю, смогли бы они выяснить, кто затащил вас в ту спальню и является ли Мэри моей сестрой, но вы могли бы попытаться это выяснить. Вы же осудили меня бездоказательно.

Он был прав. Он был абсолютно, непререкаемо и полностью прав. Женщина с трезвым умом, каковой Эмма всегда себя считала, так и сделала бы.

Теодор снова сел в кресло.

— Если хотите загладить свою вину, миледи, то просто выполните наш договор.

«Договор»… Эмма поморщилась: вот уж что она хотела бы забыть навсегда, так это Теодора, стоящего перед ней на коленях. Вряд ли она сумеет это сделать. Вряд ли онсумеет это сделать.

Эмма согласно кивнула.

— И еще… — заколебался Теодор. Эмма решил, что непременно выполнит эту просьбу.

— Уезжайте отсюда, — закончил он.

Уехать? Этого она совсем не ожидала. Ей хотелось быть рядом с Теодором, ей хотелось, чтобы он простил ее…

Она закрыла глаза и согласно кивнула. Она вдруг поняла, что все это время нервно крутила на пальце обручальное кольцо. Она сняла его.

— Полагаю, я должна отдать его вам, — Эмма протянула ему кольцо. Теодор махнул рукой.

— Кольцо предназначено моей жене. Вряд ли у меня когда-нибудь будет другая.

— Мы можем развестись, — предложила Эмма. Если он будет женат на ней и будет хранить ей верность, то действительно останется монахом на всю оставшуюся жизнь. Эмме вдруг пришла в голову совершенно ошеломляющая мысль: а были ли вообще в жизни Теодора женщины? Она искренне надеялась, что были, потому что иначе — совершенно несправедливо.

В ответ на ее предположение Теодор рассмеялся.

— Вы же знаете, это практически невозможно.