Местные сажают на границах своих владений особый вид чертополоха, это толстые, как бочонки, и вытянутые кверху растения с длинными острыми колючками. Цветут они вразнобой, тоже странные и невиданные в Европе, настоящие бурдюки с водой, но пить ее нельзя, горькая, как ора.

Донесся мелодичный перезвон колокольчиков, они подвязаны под шеей головного верблюда, что идет впереди каравана, хотя нет, первым на крохотном ослике едет такой же миниатюрный провожатый, что знает все дороги, постоялые дворы и места для водопоя.

Карл едет равнодушный и спокойный, чем-то похожий на верблюда в надменной невозмутимости, а Тангейзер живо крутил головой, запоминая и старцев с их седыми, но еще густыми и курчавыми волосами, и особенно дивных измаилтянок, грациозно гордых, в таких легких платьях, наброшенных на голое тело, что при каждом движении видишь малейшие изгибы их тел.

Могучее рыцарское войско день за днем двигается железным потоком в глубь Святой земли, нет, казалось, силы, что может остановить. Тангейзер жаждал сражений, ему казалась их сила несокрушимой, хотя знающий Константин пару раз обронил осторожно, что у Ричарда Львиное Сердце была вдесятеро крупнее армия, но и Иерусалим не взял, и всю армию погубил, так что обратно пробирался, как вор, пряча лицо под капюшоном.

Они ехали тесной группой, прикрывая друг друга, все промолчали, только Карл буркнул:

– И что?.. О Ричарде уже песни поют!.. Все героем считают именно его. Вообще наш мир как-то странно вывернут. Вряд ли Господь его задумывал таким. Эх, зря он человечку дал свободу воли…

– Думаешь, – спросил Тангейзер с недоверием, – мы Иерусалим не возьмем?

– Не знаю, – ответил Карл с неохотой. – Вообще-то я императору верю. Но не представляю, как он это сделает.

Константин рыкнул, даже не поворачивая головы:

– Клянусь, я взберусь на стены Иерусалима! Или сложу там голову. Я не вернусь в Германию, как побитая английская собака.

– Император что-то придумает, – прорычал Карл.

Константин фыркнул в шлем, сказал повеселевшим голосом:

– Наш император мне напоминает другого, древнеримского… Был такой, Веспасиан. Тогда императорам по Риму всегда ставили еще при жизни памятники… Пришли к нему и доложили, что сенат решил за общественный счет воздвигнуть ему в центре Рима колоссальную статую, что обойдется в огромную сумму. Веспасиан протянул ладонь и сказал: «Ставьте немедленно, вот постамент».

Карл гулко загоготал таким жутким голосом, что лошади начали вздрагивать, а по всему отряду схватились за оружие и уставились на него в недоумении.

Вальтер тоже засмеялся:

– Хорош!..

– Потому и говорю, – повторил Карл, – наш император что-то да придумает…

«Что-то да придумает», – повторил про себя Тангейзер с надеждой. Да, император обладает огромными познаниями в математике, истории и астрономии, занимается медициной, ветеринарным искусством и хирургией, сам открыл несколько важных лекарств, которыми начали широко пользоваться все лекари, но сейчас важнее то, что он еще и великий дипломат.

Сейчас его важнейшая заслуга в том, что сарацинский мир никак не отреагировал на высадку с кораблей его крестоносного войска. Который день уже идут, закрываясь щитами и сжимая в руках оголенные мечи, но никто не нападает…

И в этом случае, когда безопасно, на первый план выступает то, что император пишет стихи, притом не только на латинском, но и на народном итальянском, и что вокруг императора создалась целая школа сицилийских трубадуров, которые дерзко и смело в пику строгой церкви воспевают любовь и наслаждение!

Он сам был потрясен, узнав, что некоторые занимают высшие посты в империи, например, пост канцлера принадлежит миннезингеру Петру Винейскому!

И еще, конечно, жадное внимание всего войска к нему приковано, потому что вместе со знаниями он заимствует у сарацин и привычки. Чувственные наслаждения, так гонимые церковью и обществом, он не скрывает. Любовницы у него есть в каждом городе, в Лючере завел гарем с наложницами и одалисками, и даже в поход захватил с собой целую толпу женщин, которыми, по жадным слухам, передаваемым друг другу жадным шепотом, иногда делится с друзьями.

Вальтер, полностью в курсе переживаний молодого миннезингера, поглядывал на него со снисходительной жалостью.

– Да что ты скачешь, как на иголках, – сказал он наконец с досадой. – Даже если и забудут тебя пригласить на иной пир… разве ты не рыцарь?

– Да при чем тут, – сказал Тангейзер с досадой.

– Ты прибыл, – напомнил Вальтер, – в Палестину ради воинских подвигов во славу церкви, Господа Нашего, веры Христовой и своего оружия!

– А я что, спорю?

– Это и есть наш главный жестокий и кровавый пир, – закончил Вальтер напыщенно, – ради которого мы все и прибыли! И он от нас не уйдет.