Во время коротких отдыхов у костра он успевал вытаскивать лютню, перебирая струны, подбирал слова и звуки, улавливая новые образы, навеянные этой жаркой страной, ее людьми и той страстностью, что разлита в воздухе.

А потом снова седло, хмурый Райнмар сзади, пыльная дорога, что медленно и ровно идет вверх, из-за чего трава по обе стороны становится совсем не такая сочная и роскошная, что внизу, земля не только суше, но и каменистее. По обе стороны поднимаются черные скалы, иногда вырастают прямо на дороге, и та пугливо огибает их, и так приходится делать все чаще.

Тангейзер озирал окрестности с душевным щемом и волнением, часто угадывая на вершинах пологих гор останки древних крепостей, что явно существовали еще до прихода иудеев. Перестали встречаться стада коров, только козы, что могут карабкаться по каменистым склонам, а пищу добывают, выбивая крепкими копытами даже глубоко ушедшие в землю корни.

Дорога часто проходит по самому краю пропастей, он со сладким ужасом всматривался в темные бездны: те ли это, о которых так прочувственно говорится в Ветхом Завете?

Простучали копыта коня Вальтера, он подъехал с тем же довольным лицом, Тангейзер вообще не видел его недовольным или раздраженным, эпикуреец какой-то, протянул вперед и вправо руку:

– Как тебе это?

Тангейзер покрутил головой.

– Ну…

– Сарацины сказали, – проговорил Вальтер с удовольствием, – что вон та долина весьма знаменательная…

Тангейзер всмотрелся, но долина, на которую указал Вальтер, мрачная и унылая, почти без травы, вся усеянная мелкими и крупными камешками, гладко обкатанными, словно здесь текла большая река и, передвигая их с места на место, сгладила все острые углы.

– Чем же?

– Схваткой юного пастуха Давида, – пояснил Вальтер, – с богатырем из племени филистимлян.

Они уже почти проехали мимо, но Тангейзер все поворачивал голову, потрясенный, что видит места и даже те камни, которые брал Давид, там же сказано: «…выбрал пять гладких камней из ручья и поразил Голиафа», а сейчас там нет не только реки, что округлила те камни, но даже того ручья…

– А откуда сарацины знают?

Вальтер изумился:

– Ты в самом деле, кроме стихов, ничего не знаешь?

– Ну почему же…

– Для сарацин, – пояснил Вальтер, – Ветхий Завет такая же святыня, как и для нас. Сарацины относятся к иудеям, как к родителям, что сделали много хорошего и правильного, но теперь они, сарацины, подхватили этот факел, рассеивающий тьму, потому все должны идти за ними, сарацинами, ибо они, молодые и сильные, нашли верный путь…

Тангейзер проворчал с неприязнью:

– Ну да, нашли…

Вальтер усмехнулся.

– А разве мы к иудеям относимся не так же? Они создали Ветхий Завет, за что большое спасибо, но теперь весь мир должен поклониться Новому, а кто его не признает, тот дурак и… что хуже, враг. Потому мы их тоже заставляем принимать христианство, потому что иудаизм – старый дряхлый ствол, а христианство – молодая цветущая ветвь…

– Как и сарацинство, – буркнул Тангейзер.

– Как и сарацинство, – согласился Вальтер. – Есть дряхлый старый ствол и – две могучие ветви, усеянные цветами и дающие обильные плоды. Потому мы все, уважая иудеев, стараемся убедить их принять новую веру, основанную на их Ветхом Завете. Мы – христианство, сарацины – ислам.

Тангейзер скривил губы.

– Ладно, дорогой друг… Все мы знаем, как стараемся! Так стараемся, что бегут от нас.

– А куда? – спросил Вальтер с интересом. – Мир теперь весь либо христианский, либо исламский. А туда, где нет ни того, ни другого, иудеи и сами не хотят…

Он остановился, провел взглядом по скачущим навстречу и мимо очень богато одетым сарацинским всадникам. Тангейзер тоже насторожился, это явно не «их» сарацины, эти оттуда, куда они двигаются с оружием в руках и гневом в сердцах, дабы освободить Гроб Господень и Святой Город Иерусалим.

Вальтер проводил их недовольным взглядом.

– Ничего не понимаю, – сказал он желчно. – Мы воюем или нет?

– Вроде бы воюем, – ответил Тангейзер, но тоже без уверенности, – но сарацины тоже воюют между собой, а ты же знаешь нашего императора…

– Не знаю, – огрызнулся Вальтер. – И понять не могу! Он что, с кем-то снова заключил союз?

– Не знаю, – ответил Тангейзер честно. – Это политика, а я поэт!

– Я тоже скоро рехнусь тут, – пообещал Вальтер, – и стану поэтом.

И снова пальмы, на которые Константин да и Карл вообще не обращают внимания, только Тангейзер поймал себя на том, что все еще смотрит дикими глазами и подыскивает точные образы и сравнения, чтобы донести ощущение их дивной красоты тем, кто никогда не видел олеандры и померанцы…