–  Что здесь происходит, мистер Клеменс?- толстяк не обратил внимания на Рипли. Он тяжело уставился на врача из-под редких светлых бровей.

–  Да,- кивнул Арон, раскачиваясь с пятки на мысок и обратно,- Что здесь происходит, мистер Клеменс?

Врач вздохнул.

–  Ну, прежде всего, лейтенант чувствует себя намного лучше. И я рад сообщить об этом вам,- сухой деловой тон смешал все карты Эндрюса. Тот прищурился, наклонив голову к плечу,- А во-вторых, в интересах общего здоровья, я произвожу вскрытие.

–  Без моего разрешения?- прорычал Эндрюс.

Рипли показалось, что директор сейчас ударит врача. Но ничего не произошло.

–  Мне показалось, что у нас нет времени. Но, слава богу, все в порядке. Не видно никакой заразной болезни.

–  Очень хорошо,- бульдожья физиономия директора дернулась, словно его ткнули носом в дерьмо. Эндрюс повернулся к Рипли,- Но было бы еще лучше, если бы лейтенант Рипли не ходила здесь на глазах двух десятков заключенных. И, наверное, следовало бы сначала мне сообщить об изменении в ее состоянии,- он снова повернулся к врачу,- Или я прошу слишком многого?

Клеменс собрался было ответить, но его опередила Рипли.

–  Мы должны кремировать тела!

–  Ерунда,- отмахнулся Эндрюс,- Полежат здесь до прибытия спасательной партии.

–  Но это опасно,- воскликнула женщина.

–  Видите ли,- вмешался Клеменс, зная характер директора и понимая, чем может закончиться подобное общение,- лейтенант считает, что возможность вспышки инфекционного заболевания все-таки существует.

–  Вы же сказали,- злобно каркнул Эндрюс,- что не обнаружили признаков инфекции?

–  Да, судя по всему, ребенок захлебнулся,- Клеменс кивнул на закрытое простыней тело,- Но лаборатории и средств для проведения анализов здесь нет, а вирус действительно МОГ проникнуть сюда в телах погибших…,- врач сделал трагическое лицо и развел руками,- Вспышка холеры, например, неважно смотрелась бы в официальных документах. Не так ли, сэр?

Эндрюс терпеть не мог, когда его ВЫНУЖДАЛИ, а Клеменс загнал его в угол. Конечно, он ничего не понимал в медицине, но это не давало права всякому дерьму тыкать ему в зубы, мать его. В конце концов, он здесь директор, а не хрен с горы. Да еще эта девка, Рипли. Какого черта она вообще здесь делает? Ее дело - сидеть в лазарете.

Тем не менее, Эндрюс понимал, что они правы. Но последнее слово должно было остаться за ним. Ему нужно было показать, КТО главный в этом заведении.

Эндрюс придвинулся к Рипли вплотную, так, что лица их оказались в сантиметре друг от друга.

–  У нас здесь двадцать пять заключенных. Убийцы, насильники. Мразь. Подонки. И от того, что эти люди вдруг ударились в религию, они не стали менее опасными. Я не хочу нарушать установившийся здесь порядок. Мне не нужно, чтобы по воде шли круги. Когда по комплексу гуляет женщина, это оскорбляет чувства моих подопечных. Я не собираюсь позволять этого.

–  Для моей же собственной безопасности, разумеется,- утвердительно сказала Рипли, не отводя взгляда.

–  Совершенно верно, лейтенант Рипли,- недобро усмехнулся Эндрюс,- Вы отлично все поняли.

Да, женщина поняла, ОН НЕНАВИДИТ ЕЕ.

Директор повернулся и покатился к выходу. Арон последний раз окинул взглядом морг и поспешил следом.

У самой лестницы Эндрюс остановился и мрачно прогудел:

–  Подробности кремации я предоставляю решить вам, мистер Клеменс. Но…,- он выдержал значительную паузу и снисходительно добавил,- Я РАЗРЕШАЮ воспользоваться печью.

Директор начал подниматься по лестнице, и Рипли даже со своего места услышала, как он пыхтит и отдувается, свистя легкими. Арон бодро громыхал бутсами по ступеням, торопясь за начальником.

Клеменс сложил инструменты на столик и вкатил тело в холодильник.

–  Вот так,- спокойно сказал он, глядя на Рипли.

Спайк не мог рассказать людям о том, что он чувствовал. Ему было страшно и больно. Внутри себя он ощущал НЕЧТО и понимал, что ОНО опасно. Это было интуитивное чувство, но Спайк доверял своим инстинктам и поэтому решил забраться подальше, чтобы ЭТО не причинило вреда ЛЮДЯМ. Сейчас пес забрался в самый укромный угол комплекса - давно не работающий воздухоотвод. Он ни разу не сталкивался ни с чем подобным и не знал о сидящем в нем существе ничего, кроме того, что оно скоро выберется. Тварь ДВИГАЛАСЬ в нем. ОНО жило. Каждое движение твари вызывало острые болевые спазмы в животе у пса, и в такие минуты он начинал тихо поскуливать, жалуясь самому себе на эту боль и на свое невезение.

Спайк ощущал, как ОНО растет в нем. Постепенно, час за часом, становясь все больше и больше. Наверное, у него были длинные когти, потому что ОНО время от времени царапало псу внутренности. В такие секунды Спайк задирал вверх морду и выл. Долго и протяжно. Мутноватые слезы вытекали из глаз и застывали на веках желтоватыми сгустками.

Огромная, пышущая жаром, печь показалась Рипли красным глазом какого-то невероятного, фантастического исполина. В ярко-оранжевом раскаленном чреве плескались длинные языки пламени, и от этого создавалось ощущение, что великан безумно ворочает зрачком, пытаясь разглядеть, что же это за суета там, наверху, на плавильных мостиках.