О'Брайен вздохнул. И заговорил:

— У полковника Мартинеса был СПИД.

В последовавшей затем тишине О'Доннелл прошептал:

— Боже ты мой. Значит… все это правда.

— Спасибо, Генри,— улыбнулся президент.— Спасибо за то, что вы сказали нам правду.— Затем он повернулся к О'Доннеллу. Ни разу за все эти годы в правительстве он не видел великого спикера палаты представителей столь потрясенным.— Да,— сказал Сэм Бейкер.— Это правда. Исполнительная власть Соединенных Штатов, заключив преступный сговор, заразила Октавио Мартинеса.— Он поднялся, подошел к своему письменному столу, выбрал две копии отпечатанного на машинке документа и протянул по одной каждому.— Это отчет адмирала Рауха о попытке убийства посредством заражения полковника Мартинеса. Здесь все есть. Кто приказал использовать вирус СПИДа, как его достали, имя доктора, который снабдил им,— все. Генри, я хочу, чтобы вы послали это в пятницу в ведомство по наблюдению за деятельностью разведки. Вместе с полным вашим отчетом.

О'Брайен моргал по крайней мере минуту.

— Да, сэр…

О'Доннелл уже пробежал глазами несколько первых страниц.

— Ради всего святого, это же…— он рывком перевернул еще одну страницу.— Раух, Бендер…

— Адмирал Раух вернется на воинскую службу в военно-морских силах сроком на один год, прежде чем получит отставку,— сказал президент.

— А Бендер?

— Мистер Бендер…— тут президент остановился.

— Что случилось, Сэм?

— Ничего.— Сэм Бейкер грустно улыбнулся.— Я только сейчас понял, как мне будет недоставать его.

— Каждый из нас,— продолжал говорить Терри Фэллон,— каждый, кто жил в Америке последние сорок лет, повинен в трагедии Салли Крэйн. Это не был изолированный преступный акт. Это еще одно жестокое доказательство эрозии наших ценностей. Задумайтесь о последнем сорокалетии. Задумайтесь над тем, что мы все наблюдали.

Мы видели, как наше правительство лжет нашей нации и нашим союзникам, ведет тайно грязные войны, одновременно проповедуя доктрину мира. Мы видели, как наши агенты просачивались и разрушали народные освободительные движения здесь и за границей, торговали с террористами, создали широкий рынок торговли оружием уничтожения. Наше правительство столько раз делало черное белым, а белое черным за прошедшие четыре десятилетия. Кто может сейчас отличить добро от зла?

Аморальность, которая поражает высшие учреждения нашей страны,— болезнь заразная и опасная. Она поражает не только нашу внешнюю политику — она поражает и заставляет болеть самое сердце американского народа. Мы были настолько самонадеянны? Или мы были настолько слепы? Неужели мы думали, что нам удастся распространить инфекцию по всему остальному миру, а самим остаться невосприимчивыми к ней? — Он смотрел прямо в телекамеры, прямо в глаза миллионам людей по всей стране.— Что сталось с нашими идеалами, Америка? С нашими непререкаемыми истинами? С нашей мечтой? — Он сделал паузу, и обвинение повисло в тишине. Тогда он понизил голос и продолжал:— На унизительные фотографии, сегодня опубликованные, смотреть стыдно. Но я призываю вас пристально посмотреть на них другими глазами и увидеть там нечто совсем иное. Вглядитесь внимательно в лицо женщины на этих фотографиях, и вспомните, что она была девочкой, крещенной во Христе, героической медсестрой, что лечила больных и раненых в темных, смрадных джунглях Центральной Америки. Она вернулась домой молодой девушкой с четким представлением, какую роль должна играть наша страна в этом полушарии. Эта женщина сделала свой вклад. И мечтала о лучшем мире. И верила, что он может быть достигнут.— Он встряхнул головой.— И еще… когда вы смотрите на лицо девушки на этих страшных фотографиях, вы видите лишь смущение и отчаяние. Потому что в душе у нее под видимостью успехов и достижений жила мука. Как и у всей страны. Она, эта девушка, как и мы, как вся нация, потеряла связь с нашими идеалами. Вглядитесь в эти страшные фотографии, и вы поймете это — предупреждение.

Позади темного козырька кабины диктора в конце студии, в холодном полумраке стен, обитых звукопоглощающим материалом, застыла фигура. Это мог быть молодой парень с коротко стриженными белокурыми волосами, в поношенной, чересчур широкой армейской форме. Но то была Салли Крэйн.

Ее рука методично скользила по ремню карабина и устанавливала оптический прицел на отметке пятьдесят метров. Затем полуоткрыла казенную часть ружья. Между стальными челюстями карабина желтым золотом сверкали и переливались патроны.

Миртл разделила документы на две части — одна для Манкузо, другая в скоросшиватель. Затем перелистала календарь на своем столе, подсчитывая недели. Манкузо заглядывал ей через плечо.

— Теперь вот что,— сказала она.— Ваш первый пенсионный чек придет по почте 8 ноября… Нет, 9 ноября. Восьмое — День выборов президента.

Он улыбнулся иронии ситуации.

— Вы собираетесь голосовать в этом году, Джо?

— Я уже проголосовал,— ответил Манкузо.

Стив Чэндлер начинал беспокоиться. Фэллон заканчивал, а кресло в пресс-галерее сената оставалось пустым. Он связался по прямой телелинии с ведущим.

Человек на экране покачал головой и развел руками. Тут он внезапно повернулся на звук захлопнувшейся двери и раздраженные голоса — они оставались за кадром.

— Что там, черт побери? — спросил Чэндлер.— Камера один, покажите мне.

Камера отъехала вправо, и в тени, за освещенными стойками и техникой, он увидел группу вооруженных людей в форме полицейских. Они входили в студию. Прямая телелиния дала возможность Чэндлеру услышать спор одного из копов с ведущим.

— Где она? — требовал полицейский.

— Проклятие,— задыхаясь, пробормотал Чэндлер.

— Говорю вам, приятель,— объяснял ведущий,— нет ее здесь.

— Нас предупредили по телефону, что вы ее ждете.— Он ступил в полосу яркого света, заморгал, прикрыл глаза и оглядел комнату.— Эй вы,— сказал он в камеру,— есть тут…— он взглянул на клочок бумаги в руках,— Стив Чэндлер?

Чэндлер нажал кнопку, и его голос пророкотал в зале:

— Я Стив Чэндлер.

— А я лейтенант Дрисколл из полиции округа Колумбия. Идите сюда, мистер. Мне надо с вами поговорить.