— Ты, Константиныч, совсем от рук отбился. Синьку какую-то хлещешь, на рабочем месте и хорошо, что хоть не из горла. Молодых сотрудников и сотрудниц спаиваешь, причём сотрудников именно этой же синькой. И ведь без закуски, что самое жуткое. Ты уж извини, но воспоминания о твоей бурной молодости на закуску ну никак не тянут, так что мы тут принесли такой скромный презент твоей лаборатории от нашего рЭсторана.

— Так ты будешь, или нет?

— Буду. Меня уже на пенсию выводят через пару дней, а тут у тебя, как я погляжу, по этому же поводу собрались.

— Макс. Нимов вспомнил первую и его перекосило. Разлили, выпили, крякнули, закусили.

— Да леший с ней, с моей молодостью. Вернёмся к Киселёву. Макс, помнишь, ко мне на Аномальных как-то заходил однажды совершенно замызганный человек в весьма древнем защитном костюме? От его пояса у нас тогда ещё датчик аномальных объектов оборался, когда та персона через него прошла. Так вот, это и был тот самый господин Киселёв, только он настолько сильно изменился, что из бывших сослуживцев его не узнал никто. Та ночёвка в подвале, по его словам, стала для него чуть ли не поворотом судьбы. Он действительно после ухода из института уехал в деревню и жил там некоторое время, пока однажды не обнаружил, что вместо простых закатов ему мерещится тот самый закат, каким он любовался в свой последний вечер на Аномальных. Через несколько вечеров у него возникло ощущение, что дом его вовсе не здесь, в деревне, а где-то… но не в деревне точно, да и не в городе тоже. Мерещилось ему, что упустил он в том подвале что-то важное, да только важное это искать теперь надо в другом месте, но, как ты понимаешь, место это тоже находится где-то на Аномальных. Тогда он это списал на последствия того психического расстройства, однако ко врачам не пошёл, что вполне естественно — в дурку при таком раскладе у него шансов было загреметь немало. А через два месяца он проснулся и осознал, что совершенно не понимает, зачем он нужен в этом мире, когда у него есть Цель (именно так и сказал), и искать эту Цель надо на Аномальных. Человек он по жизни был обстоятельный, тот случай, когда он потерялся на выезде, был скорее исключением (правда он утверждал потом, что это был знак судьбы), потому на оставшиеся деньги тщательно экипировался, благо знал для чего, и рванул на Аномальные. Каким-то образом преодолел «границу», прибился к вольным сталкерам, которые к тому моменту там точно были (есть ли они сейчас — не знаю, какая-то ерунда у них там тогда началась), вспомнил то, чем занимался в Институте… Обстоятельно мы с ним побеседовали, с обоюдной пользой для обоих, поскольку пришёл он ко мне далеко не с пустыми руками, а ушёл в новом ПСЗ-12Ад, который я полтора часа выбивал у Никонова, объясняя это нужностью для дела. Ладно бы, я на что-то новое покусился, но этот двенадцатый ад был списан ещё несколько лет назад, как устаревшая модель и почему его не утилизировали, мне было непонятно… хотя это никоновские дела, может он себе его для дачи отложил, впрочем, подозреваю, что у него для этого армейский бронекостюм заготовлен.

— Так а Киселёв не рассказал о том, что в его понимании есть эта Цель?

— Не смог он это сформулировать. Как, говорит, её найду, так сразу же вам, Пал Константиныч расскажу, по почте скину или же факсом перешлю. — Завадского явно разобрало. — Вот такое оно, это загадочное туземное население Аномальных.

Дальнейшее Макс помнил смутно. Вроде бы прибыли делегации от медиков и оружейников в лице их главных, а именно Тенёва и Зубова, которого весь институт именовал не иначе как Дядя Вася. Причём Тенёв принёс с собой очередной шедевр какой-то аномальной выпивки, от которой, по его словам, на утро голова не болит и печень не портится, сколько этого дела не выпей, поскольку для его очистки используются новейшие модификации фильтров, а необычайный вкус ей придают растения, то ли с Аномальных Территорий привезённые, то ли в институтских оранжереях выращенные, якобы с лечебными целями, но с безусловным применением каких-то очередных институтских агрономических разработок. Ему, понятное дело, никто не поверил, и в дегустаторы записались все присутствующие кроме Настеньки, у которой, по её словам, семейство ну совершенно не поймёт, если мама придёт домой совсем уж под шафе, а потому покинувшей общество приятных ей джентльменов и отбывшей по направлению к родному дому. Зубов же вид имел крайне обиженный и как позже выяснилось, приказ о сворачивании работ буквально выбил у него почву из под ног, поскольку его отделу почти удалось создать прототип брони, которую не только было практически невозможно пробить, но при этом и сам её носитель оставался живым, хотя синяков избежать и не удавалось. Тенёв, в связи с происходящими событиями, высказал сочувствие всем присутствующим и заявил, что уподобляться лабораторному начальству, спаивающему своих сотрудников непонятно чем, он не будет, а потому вот из того ящика, который он принёс с собой, он раздаст каждому по две литровых бутылочки этой вот амброзии, одну из которых, возможно, нужно будет употребить на утро (Завадский ехидно напомнил, что кто-то тут пел песни про то, что на утро после неё «башка не гудит и в брюхе не ноет»), а вторую — когда нибудь потом, буде возникнет желание, потому что девать это зелье ему некуда, персонал его отдела разбежался по отпускам и, судя по всему, в институт не вернётся, а сам он это всё не выпьет и тем более в приёмной стоит ещё один ящик этого дела, поскольку гнали его от нечего делать чуть ли не из отходов исследований. Вроде бы как потом, когда все уже прилично набрались, Завадский достал фотоальбом и начал убеждать всех присутствующих в том, что они ну совершенно не представляют, где он в молодости был и что он там видел. Фотографии вид имели крайне размытый и затёртый, поскольку делались на Аномальных Территориях, почему то на фотоплёнку, да и хранились какое-то время явно в походных условиях. Тенёва пробрало на философские рассуждения, что если рассудить здраво, то свободы, кроме как на Аномальных, в мире нигде больше и нет, потому что мир-де людей себе подчиняет, а Зона, как его своего рода противоположность, их наоборот освобождает, причём от себя самих в первую очередь. У Дяди Васи эти рассуждения явно задели в душе какую-то струну и он начал ему объяснять, что их долг, как представителей передовых научных кругов, не дать Зоне завладеть всем миром и что в борьбе с ней хороши все средства, даже те, которые без её существования невозможно было бы создать, поскольку истинная свобода суть есть анархия и хаос, а во всём должен быть порядок. Вроде бы как потом позвонил брат и услышав максов голос поинтересовался, почему это на часах ещё нет шести, а его близкий родственник уже успели набраться в хлам, причём без него. Получив ответ, что у близкого родственника вроде как корпоратив и что начальству отказать было ну никак невозможно, поскольку это-де плохо сказывается на карьерном росте, Нимов-средний заявил, что не спасти честь семьи он не сможет и приедет спасать своего неразумного младшего братика от компании престарелых алкоголиков где-то через час, потому что тоже-де имеет виды на сегодняшний вечер вообще и на общество, в лице родственной, тем более кровной души, в частности. В конце концов, братов развод и переезд положено обмыть. Брат своё слово сдержал.

— Вот скажи мне, позор семьи Нимовых, зачем надо было пить в таких количествах непонятно что? У тебя же вид, как будто ты воздерживался от этого дела несколько лет, а теперь тебе сказали, что завтра ты умрёшь, и ты напоследок решил оторваться. Не, я понимаю, что от тебя ушла жена, что вашу шарагу разгоняют, но это всё же не повод так надираться. Тем более вроде как планировалось, что мы с тобой на пару сегодня засядем на кухне, употребим по поводу этих мрачных событий, надерёмся…

— А у меня с собой… ик… ещё есть… ик…

— Чего у тебя с собой есть?

— этого….. как ты там сказал… непонятно чего…

— Ага. Наш рыцарь снова рвётся в бой со своей печенью. Ему недостаточно того, что он уже еле держится на ногах и еле ворочает языком, так он решил окончательно привести своё состояние в крайней степени свинское…

–..вот доберусь… ик… до своих вещей….

— О ужас. У нашего рыцаря явно припрятана живая вода…

— … живой воды у меня… ик… с собой два литра… я даже тебе позволю… ик… облобызать носки моих … ботинок утром… ик… в качестве благодарности…

— То есть ты решил довести своего несчастного старшего брата до такого же состояния, в каком пребываешь сейчас.

Нимов-средний совершенно не знал специфики работы своего младшего брата, а потому не мог и предположить, что у того действительно есть препарат, позволяющий сделать очень пьяного очень трезвым за сравнительно небольшой промежуток времени. Макс помнил, как однажды на базу притащили одного из лаборантов, который на пешем выходе провалился в какой-то незаметный доселе колодец, где жило семейство зобатых кошек, кои не преминули лаборанта немножко подрать. Вот только в отличие от простых кошек тяга к чистоте им была не свойственна. Жили они там же, где ели и гадили, об уборке жилых помещений представления не имели, а потому к моменту доставки на базу лаборант уже имел заражение крови, перспективы нагноений и прочие прелести общения с животными, о чистоте не имевших никого понятия вовсе. Начмед тогда первым делом выдал пострадавшему одну таблетку «чистюли», как он её называл, затем обезболивающего, а после приказал медсёстрам оттащить пострадавшего в душ. «Чистюля» на тот момент успешно прошла все испытания, но в медицинские комплекты ещё введена не была, впрочем начмед всегда стремился идти в авангарде веяний аномальной медицины, особенно проверенных практикой, и не мог пропустить такую красоту мимо своей экстренной аптечки. Позже он подробно рассказал о чудо-таблетках на одном из собраний на базе, чем вызвал неописуемый восторг у страдальцев головой по утрам, но тут взял слово Никонов и в ёмких выражениях объяснил, что пьянства на базе не потерпит ни в каком виде. Кроме возвращений с выездов и выходов, само собой, потому что традиции надо чтить. Макс также помнил, что после этого средства, основным предназначением которого являлась практически полная и при этом достаточно быстрая детоксикация организма, на исцелённого нападал дикий жор, но тут он был спокоен — даже при холостяцком образе жизни своего старшего брата холодильник у того всегда был набит под завязку.

Однако до «чистюли» Максу добраться не удалось — события прошедшего дня и количество употреблённого перевесили желание продолжить банкет в пользу здорового сна.

— Я живой, я живой, — максова голова действительно не болела, но пить хотелось нестерпимо, — и я в отпуске. Хоть и во рту как будто насрано, но в отпуске. Сушит-то как. Где-то тут была водичка.

— Двигай на кухню, Дон Кихот ликёроводочный. — донёсся голос брата. — Специально для тебя ещё со вчерашнего вечера заготовлены чудесные два литра животворящей минеральной воды. А также любопытнейший фотоальбом, который твоё начальство торжественно вручило с напутствием, что по достоинству оценить его ты сможешь только в трезвом виде.

— Какой альбом? — Макс оценил своё состояние и пришёл к выводу, что Тенёв был не так уж неправ относительно последствий употребления своей «живой воды».

— С очень интересными фотографиями весьма необычных мест. Я, было, про него даже забыл вечером, но, знаешь ли, не спалось. Жара, городская духота, прочие прелести лета… сказать по правде, я ещё вчера хотел с тобой на пару посмотреть эти весёлые картинки, но не склалось. Зато склалось сегодня с утра, да так, что я от него уже три часа оторваться не могу. И сейчас ты не отвертишься, потому что у меня к тебе есть некоторое количество вопросов касательно того, какое же такое дерьмо изучали в твоей шараге. Вот только не надо очередных баек про секретность и прочее — хотело бы твоё начальство её сохранить, этот альбом ни в жисть не попал бы в руки не то, что ко мне, так и к тебе тоже.