Я вспомнил, как уже однажды провел кулачный бой, и чем все это закончилось… Оставалась надежда, что убьют меня не до конца, а как прошлый раз. А я уж постараюсь выжить, если получится.

Если не пристрелят из жалости, чтобы не мучался…

Круг раздался побольше, чтобы было пространство для движений.

Сыч ждал, когда я приготовлюсь к сражению. Он бы с удовольствием отоварил меня чем-нибудь сразу, но проявлял нетерпеливое благородство, — на виду своих товарищей.

Весь он горел: пригнулся, расставил пошире ноги, согнул в локтях руки, и прищурился, как вчера. Но — не улыбался.

— Ну, Гера, прости, я хотел, как лучше, — шепнул я на ухо девушке.

Заглянул напоследок в ее глаза, — глаза у нее были обыкновенных размеров, и в них жила месть. Тайная, коварная вендетта, — удовлетворение которой наступает только с чьей-то смертью…

Пусть потешится, — это все же лучше, чем бесконечно всего бояться.

Я повернулся к Сычу. Боксерских стоек я не знал, — видел всякое по ящику, разные бои за звание чемпионов мира у профессионалов, как они там стоят. Но на их подготовку, я думаю, — ушли годы тренировок.

Посмотрел на Сыча, как он изготовился к первому удару, перенося тяжесть тела с одной ноги на другую, — и ударил первым… Потому что понимал, — второго шанса мне не представится.

Дотянулся до его щеки, смачно ее треснул, — и тут же отскочил назад, чтобы приготовится к его атаке.

Но Сыч в атаку не пошел. Он опустил руки и стал оглядываться по сторонам.

— Кто меня ударил? — спросил он у тех, кто стоял сзади.

На него смотрели недоуменно. Его братья по оружию.

— Кто меня ударил? — спросил он у тех, кто стоял слева от него. Потом повторил свой вопрос тем, кто стоял справа.

Никто ему не мог ответить ничего вразумительного.

Он притронулся к щеке, по которой я его треснул, и стал ее ощупывать. Потеряв ко мне всякий интерес.

Гера подошла, прижалась ко мне и обняла за талию. Запанибратски. Как своего закадычного дружка.

— Дядя Миша, — сказала она…

Тут в толпе возник непонятный шум. Она ожила и стала редеть.

Я увидел, — со стороны леса к нам приближается кавалькада всадников. Целый табун. И на каждой лошади кто-нибудь сидел.

Но посмотрел мельком. Поведение Сыча продолжало интересовать меня больше. Вдруг, это какой-то хитрый деревенский прием самообороны. И сейчас он кинется на меня с кулаками. И тогда пощады уже не будет.

Так и стоял, не сводя с него глаз, пока первые лошади не подъехали к нам, а толпа не рассеялась окончательно, — так что остался только Сыч, по-прежнему не отнимавший ладони от своей ненаглядной щеки, да трое, наверное, его самых близких сослуживцев. Ну и мы, с Герой, конечно.

— Какая очаровательная парочка! — услышали мы женский мягкий голос. — Дети, вы только посмотрите, это же вылитые пастух с пастушкой… Пастух, а пастух, — где ваши козочки?

Здоровенные лошади наехали на нас крупами, остановились и принялись фыркать, поводя головами. Дети на них были, — кроме двух дамочек в кокетливых шляпках с вуалями, — человек пять детей, поменьше и побольше, четыре мальчика и девочка, все в жокейской амуниции, в блестящих сапогах, белых рубашках с жабо, и тесных кепочках с небольшим козырьком.

Табун с их мужчинами подкатывал следом.

— Нет, — продолжала женщина, — какая милая пастушка!.. Какой милый пастушок! Глаз невозможно отвести.

— Вот, мама, а вы говорили, что мы не найдем.

— Конечно, такая удача…

К этому времени подъехали мужчины.

Опять мы оказались в кругу, теперь уже из лошадей, на которых восседали всадники.

— Как стоишь! — твердо, как-то по-особенному жестко прикрикнули на Сыча. — У тебя что, зубы болят?

— С лицом что-то, — чуть ли не жалобно отозвался мой противник. — Мне к врачу нужно.

— Так иди. Или ты ждешь, чтобы он сам к тебе явился?

Бочком-бочком Сыч со своими приятелями как-то незаметно испарились. Только что стояли невдалеке, и вот — их уже нет… Чудеса.

— Триша, — сказала женщина, — ты только взгляни, как нам повезло… Их отмыть немного, завить им волосы, приодеть… Представь, у пастушка в руках свирель, он на ней задумчиво играет, пастушка сидит у него в ногах и так же задумчиво слушает, а вокруг пасутся беленькие очаровательные козочки. Ты только представь!

— Вы, ребята, кто будете? — ласково спросил нас один из мужчин.

Гера никак не хотела меня отпускать, я чувствовал: она обмерла от страха. Опять превратившись в кусок мрамора.

— Девушку зовут Гера, — сказал я, предчувствуя удачу, насчет работы для нее, — она пионервожатая из лагеря. Дети уехали, — она осталась… Она учится в педагогическом институте в Александрове. До осени конвоев не будет… Я — дезертировал из армии, вернее, из военно-морского флота.

— Дезертир! — в один голос восхищенно воскликнули дети.