— То есть, полагаешь, твердость и дух у тебя, какой нужен?

— Думаю – да, — твердо ответил капитан.

— Другого ответа и не ждал, Бочкарев, — шепнул Ванник. — Потому что, знал это с самого начала. Так что будем делать? Сил и возможностей у нас никаких. Более того, я думаю, Шталман догадывается, кто мы. И на запуск «Колокола» мы никак повлиять не сможем.

Бочкарев подобрал бутерброд с тарелки, заглянул в одну чашку, другую. Взял кофейник.

— Поразительно, но я стал брезгливым, — пояснил он. — Раньше – ну совершенно никаких переживаний. С одной ложки, ножа – как угодно и с кем угодно. А вот сейчас отчего-то не могу. Наверное, это арийский дух так действует. Господин, оберштурмбаннфюрер, обратили внимание, что кофе здесь настоящий? Не эрзац. И масло коровье, а не маргарин. Помню, последний раз я ел такое масло в Рейн-Вестфалии, во время отпуска.

Ванник удивленно оглянулся, выискивая постороннего, но в лабораторию никто не входил. Он недоуменно поднял брови.

Бочкарев слопал бутерброд, запил кофе, отряхнул крошки с мундира и встал.

— Если вы позволите, то я пройдусь. Сидеть на одном месте, ничего не делая, для фронтовика утомительно.

— Ну ты и жук, — одобрительно заметил Ванник и махнул рукой, гоня прочь.

Он прошел по коридору в одну сторону, затем назад. От главного зала до этого места им не встретился ни один пропускной пункт, следовательно, в этой части базы можно ходить совершенно свободно. А дальше… дальше можно сказать, что он ищет уборную.

Бочкарев дошел до лестницы и, осмотревшись, поднялся еще на один этаж.

Здесь было так же пустынно, как и повсюду. Только раз хлопнули где-то двери и послышались шаги.

Бочкарев углубился в коридор, посматривая на таблички и плакаты. Потом, осмелев, стал заглядывать в двери, чтобы увидеть лаборатории, полные механизмов, электрических шкафов, деловитых людей за столами или у пультов.

Он сам не знал, чего ищет. Возможно, какого-нибудь случая, события, намека судьбы, если таковая имелась. Знака. Ну хотя бы в виде этого человека в костюме, стоящего у входа в уборную и держащего в руках полуистлевшую сигарету. От сигареты струился, завивался тонкий дым, и незнакомец вдыхал его, призакрыв набухшие веки.

Нет, решил Бочкарев, не годится: сонный он, погруженный в себя. Но тем не менее, обратился к курильщику.

— Простите…

— Да? — человек открыл глаза и стряхнул пепел с сигареты.

А что, собственно, у него спросить, подумал Бочкарев. Нелепое, не видели ли вы господина Хабсмеера? Сдался мне этот перевозбужденный после таблетки Хабсмеер.

Бочкарев подумал, что больше всего его сейчас интересует даже не пресловутый «Колокол», а та физика, которая опровергает Энштейна. Возможно, проснулся недоученный астрофизик, или же вскочило обыкновенное любопытство, нечто вроде «да неинтересно мне, что вы там прячете. Разве что одним глазом…»

— Простите, что отрываю, но мне нужен кто-нибудь из ваших профессоров.

— Кто именно? И для чего?

— Видите, в чем дело… я еще до войны об этом думал… а теперь, когда она скоро окончится… Я хотел бы поступить в университет и заняться тем, чем занимаетесь вы. Раньше я увлекался физикой и астрономией, и сейчас мне нужен совет: что именно выбрать?

Незнакомец задумчиво посмотрел на сигарету, сжал губы, хмыкнул и произнес.

— Признаюсь, ваш вопрос, лейтенант…

— Лейтенант Кёллер, господин профессор!

— … лейтенант Кёллер, меня озадачил. Так неожиданно услышать подобное здесь, в этих стенах. Нет, вы совершенно правы, нужно думать о будущем, о мире без войны. Просто я забыл, как выглядит университетская кафедра. А знаете, что, приходите ко мне, я занимаюсь теоретической физикой, конкретно – волновыми свойствами эфира.

Эфира не существует, подумал Бочкарев. Это много лет назад доказал эксперимент Майкельсона–Морли.

— Это те свойства, которые позволили создать «Колокол»?

— Ну, в общем-то, да. «Колокол» – самое яркое воплощение теории. Хотя мы и не до конца понимаем, за счет чего свойства реальности так меняются, но это уже ваша задача, вашего поколения, Кёллер. Главное, что мы воспроизвели действующий механизм.

— А они меняются? — осторожно спросил Бочкарев.

— Уже доказано, не сомневайтесь. Дело в том, что… — профессор затянулся.

«Ну, ну!» — мысленно взмолился Бочкарев.

Но тут открылась дверь и профессора позвали.

— Я – Пуркофф, — напоследок сказал профессор, оглядываясь, куда бы пристроить сигарету. — Теодор Пуркофф.

— Вы, кажется, работали со Шредингером? — вдруг спросил Бочкарев. Он уже распрощался с этим источником информации, но имя неожиданно всплыло в памяти – из того, довоенного, студенческого времени.

Профессор на мгновение замер.

— О-о, лейтенант, благодарю, что вы помните меня. Да, мы вместе работали над волновой механикой, но потом, когда Шредингер предательски покинул Рейх, продолжили без него. Шредингер – это пройденный этап. Мы уже без него определили, что квантовые эффекты продолжаются и в нашем, большом мире. А следовательно…

Пуркоффа позвали опять, он развел руками, извиняясь, и скрылся за дверью.

Но Бочкарев уже сам докончил его предложение: «А следовательно, зависят от наблюдателя. То есть, могут быть изменены. Жуть…»