В салон вошел пилот, офицер СС в летном шлеме и светло-коричневых кожаных перчатках. Подошел к Шталману и, наклонившись, произнес:

— Мы над объектом, но под нами курсом на северо-восток идут «супервалы». Похоже, американцы на «Б-17». Нужно переждать.

— Подождем, — согласился Шталман, — чтобы случайно не демаскировать вход. Не будем пренебрегать безопасностью, особенно в последние часы. Ну что, оберштурмбанфюрер, вот мы и на месте. Согласитесь, что скорость затмевает все вами виденное. И это далеко не последняя модель. А представляете, когда эти птички выйдут из своих подземных заводов и их производство развернется во всю мощь «Фиата», «Шкоды» и «Мессершмитта»? Мир сократится до размеров часа и мы подарим его нашим людям, всем тем, кто достоин этого нового мира. Мы откроем им путь к звездам, ни больше ни меньше. Именно так, подарим им силу и небо, и, главное – волю. Да, я понимаю ваш взгляд, оберштурмбанфюрер, вы тоже думаете об этом. Что мы едва-едва успели. И что, помедли еще совсем немного, Рейх был бы раздавлен тисками русских и англо-американцев. А знаете, что самое ужасное? Нет, не восточные орды. Пропаганду давайте оставим для «Силезского часа» на волне двести пятьдесят, ежедневно с двадцати до половины девятого, и ему подобным станциям. То есть, для тех, кто этим занимается. Нет, русские – изобретательны и интеллигентны, технически одаренны и высокоморальны. Не это страшно – а то, что Рейх будет задавлен пошлостью и мелким ограниченным прагматизмом, имя которому – нажива и деньги. Идеология, чужие идеалы не страшны, страшно, что их перебьет тугой кошелек с фунтами, долларами, марками и выгода, вечная сиюминутная выгода. Вместо империи духа, воли, чувств, вместо мира, свободного от бремени материального, мы получим жалкое унылое существование, от жалованья к жалованию, с мечтой об ежедневном отпуске и новой радиоле. Мы ожиреем, станем вялыми и слабовольными. Нами будут помыкать вещи и реклама. Символом свободы станет слово «демократия», а душа, дух, воля, постепенно отомрут за ненадобностью. Забудьте тогда о звездах. Вы будете удивлены, но даже власть русских предпочтительнее англо-саксонских объятий. Русские строят свой идеальный мир, спорный, но ими тоже движет дух, а не деньги. Не смотрите на меня так, я не сошел с ума. И не нужно изображать партийный патриотизм и делать вид, что вы собираетесь с моими словами бежать прямо к Гиммлеру. Вы такой же интеллектуал, как и я, элита духа. Кстати, именно нам будет принадлежать мир после того, как все закончится и черное солнце нашего ордена воссияет над миром. Да, Шаубергер, да. Ну вот, мы и на месте, поднимайтесь и зовите своего подопечного.

Едва они сошли по узкому металлическому самолетному трапу на бетонную площадку, залитую ярким искусственным светом, как к Шталману подошло два офицера. Не обращая ни на кого внимание, один тут же начал торопливо докладывать:

— Господин штандартенфюрер, подготовительные операции завершены, звонил обергруппенфюрер Каммлер, просил, чтобы по прибытию вы срочно связались с ним, «Андромеда» заняла исходную позицию.

Шталман, преобразившийся Шталман, проговорил сухо, деловито, и даже жестко:

— Звонки из Берлина? Нет? Тогда через четыре часа эвакуировать наши команды с объектов «Герхард» и «Елена». Проконтролировать уничтожение объектов. Вызовите ко мне Тамма, он будет сопровождать наших гостей. Еще: кто-нибудь из дам «Врил» еще здесь?

— Мария и Сигрун.

— Хорошо. А теперь, давайте последние данные. И быстрее, быстрее, штурмбанфюрер.

Шталман спешно удалился в сопровождении офицера, и на какое-то время Ванник и Бочкарев оказались одни. Эсесовцы, летевшие вместе с ними, последовали за Шталманом, а разведчики остались стоять у замершего летающего диска, казавшегося небольшим в огромном ангаре.

Недалеко от них находился на тонких опорах еще один «Ханебу», а за ним, скрытый его формами, третий летающий диск, гораздо больших размеров, и других очертаний.

Металлические фермы делили зал на части, ровные линии пяти узких балконов – по числу этажей, опоясывали зал кругом и упирались в двухсекционные металлические ворота, у которых стояла охрана. Пять человек, две пулеметные точки с тяжелыми МГ-131.

Мимо двое служащих прокатили на тележке большой баллон. Возилась обслуга у второго летающего блюдца, длинные мощные кабели, извиваясь по бетонному полу, исчезали в чреве аппарата. Кто-то быстро шел по балкону второго этажа, стуча ботинками. Что-то гудело равномерно и громко.

Здесь шла безостановочная работа, здесь торопились, боялись не успеть, спешили. В другое время Бочкареву пришла бы мысль сухая и деловитая: гранату сюда, две – туда, а затем поливать этот зал и людей в нем плотным свинцовым огнем, каждую открывающуюся дверь, каждое попытку движения, но сейчас отчего-то перекатывалось в душе иное чувство. Необъяснимое, без названия, родной брат ощущения, родившегося в темных коридорах «Герхарда». Чувство времени, которого осталось совсем немного, минут пять, не больше по календарю апреля, и оно осеняло своими неумолимым ходом здешнее движение, здешнюю поспешность, боязнь опоздать, отчего они приобретали совсем иной вес и значимость…

— Вы ничего не чувствуете? — спросил Бочкарев.

— Что именно? Звуки? За нами кто-то наблюдает?

— Нет, другое. Чувство громадного циферблата, явное и плотное, словно осязаешь двигающийся механизм, его стрелки, зацепление зубчатых колес, или что там есть. Словно время, каждая секунда превратилась в плотный шар, и они накатываются на тебя один за другим: девятый, восьмой, седьмой…

— Лучше всего об этом сказала Мария, — вдруг сказал кто-то.

Они оглянулись и увидели усталого сухощавого человека в белом халате, накинутом на темный штатский костюм.

— Ткань времени начинает колебаться в месте разрыва, — продолжил тот. — Не всякому дано это чувствовать. Так значит, это именно вы. Здравствуйте. Я господин Тамм. Георг Тамм.

Они назвали себя.

— Из какого вы отдела «Анэнэрбе»? — спросил Тамм, оглядывая их.

Но Бочкарев уже был готов к подобному вопросу. И знал, что ответит Ванник.

— Мы боевые офицеры, подчиняемся напрямую начальнику штаба ресхфюрера.

— Вы не знакомы с нашей работой? С техномагическими аппаратами и проектом «Колокол»?

— Частично.

— Я так и думал. Ничего, сейчас каждая рука в помощь. Идите за мной.

Тамм пошел в обход второго диска, мимо гудящих агрегатов, открыл, с усилием потянув на себя, одну из металлических дверей на стене, не оглядываясь, вошел в коридор.

— Простите, — догнал его Ванник. — Я хотел бы прояснить ситуацию. Какие указания вам дали насчет нас?

Тамм, казалось, был поглощен совсем другим.

— Присмотреть, чтобы вы не совали нос, куда не следует, — отмахнулся тот. — Но вас без пропусков и так никуда не допустят. И вообще, в мой круг обязанностей не входит опека и слежка. Тем более, когда до запуска «Колокола» на полную мощность осталось всего ничего.