— Нет. Мне кажется, что все еще четыре утра.

— Мне тоже. Идемте в деревню, — Он посмотрел как она припадает на левую ногу, — Если хотите, я понесу вас на руках.

— Вот еще, что за глупости. Я не немощная бездельница, живущая ночными кутежами и ждущая, когда перед ней открою дверь авто. Я занимаюсь спортом и наукой!

— Ну тогда, держите хотя бы мою руку.

Она согласилась, но метров сто старательно обходилась своими силами. И только подустав, взяла его под руку.

Их нагнал еще один грузовик, затормозил в ответ на поднятую Бочкаревым руку.

— Быстрее, быстрее! — крикнул шофер. — Да что же вы так возитесь?!

— Объясните, что случилось? — спросил Бочкарев, усаживаясь вслед за Сигрун.

— Вы не знаете? Американцы прорвались из котла, еще немного, и будут здесь.

— Как называется это место? — спросила Сигрун. — И какое сегодня число?

Шофер с подозрением осмотрел их.

— Четвертое апреля, вчера было третье, — буркнул он. — Завтра будет пятое.

— А что это за деревня, как называется?

Шофер неожиданно затормозил, извлек откуда-то парабеллум и направил на них.

— А ну-ка выходите! Если вы немцы, вам положено знать, что это за деревня. Особенно, если ты в форме СС. Да только откуда я знаю, ваша это форма или чужая?!

— Послушайте…

— Выходите или стреляю!

Они послушно выбрались, проехав едва больше ста метров. Грузовик, наддав, рванул вперед, а они медленно двинулись ему вслед.

Деревня пустовала. Двери и окна закрыты, стенах – остатки плакатов с Геббельсовским «Мы никогда не сдадимся!».

Только пройдя четыре или пять домов, они встретили людей. Из-за угла вышел пожилой человек в пальто с автоматом на плече. На левой руке чуть выше локтя держалась повязка фолькштурма. И автомат и повязка были совершенно неуместны рядом с этим добротным серым пальто, как бывают неуместны гаечные ключи на обеденном столе, среди столовых приборов и чистого аккуратного фарфора.

Человек присмотрелся к ним, поправил автомат, который сползал с плеча, и представился:

— Господин лейтенант, командир взвода фолькштурма Вагенманн.

Бочкарев оглянулся в поисках других.

— Остальные там, на позициях, я один вышел посмотреть, кто идет.

— Говорят, американцы прорвались из котла? — осторожно спросил Бочкарев.

— Еще вчера. Но причин для волнения нет, это последние остатки их седьмой армии, без техники. Нас поставили здесь, чтобы блокировать дорогу на Хаттенхофен. Вчера летали их бомбардировщики, сбрасывали припасы для окруженных, но наши новые самолеты быстро их разогнали. Кстати, один ящик мы подобрали, можем по-товарищески угостить.

— В деревне работает телефон? — спросила Сигрун. — Нам нужно позвонить в Берлин.

— К сожалению, нет. Говорят, что связь после этой бомбы быстро не восстанавливается. И очень много разрушений. Еще говорят, что после нее следует ходить только в противогазах и пить какие-то таблетки. Вы не знаете?

— Нет.

— Да, теперь нам много предстоит работы, чтобы все это устранить, но главное, что война почти закончена и в Германии снова наступит мир. Наверное, мир стоит таких жертв, как вы думаете?

Автомат ни как не хотел держаться, как положено, и Вагенманн неловко, неумело поправлял его.

Сколько их там, подумал Бочкарев, неопытных и необстрелянных, беспомощных под пулями. Они умирают даже не за идею, потому что какая может быть идея в том, чтобы выйти в полный рост прямо на вражеских автоматчиков, или неумело щелкать спусковым крючком винтовки, стреляя в белый свет? Или это идея глупой бессмысленной гибели?

— Как вы связываетесь с вашим начальством?

— Сегодня утром должен приехать капитан Ланге. По времени это случится вот-вот.

— Прикажите своим не высовываться, и ведите огонь только с близкого расстояния, — сказал Бочкарев, сердясь на себя за ненужное, вдруг откуда-то взявшееся участие и даже сострадание. И к кому, к врагу, который будет убивать его союзников? Но в ином случае произойдет просто бойня, потому что нет у них никаких шансов против регулярной, опытной пехоты. А так, может, и уцелеют.

— Хорошо, я передам остальным, господин лейтенант.

Сигрун отвела его в сторону.

— Это Швабия, — проговорила Сигрун. — И сейчас американцы отступают. Берхард, слышал, что он говорил про бомбу?

— Не совсем понимаю.

— Да, ты можешь не знать. Урановая бомба. Они, то есть, мы применили урановую бомбу! Я знаю, фюрер всегда был против нее. И вначале, и особенно, когда союзники вошли в границы Рейха. Он сказал, что применять подобное оружие на территории Германии – неразумно, слишком много вредных последствий, а результат малопредсказуем.

Послышался автомобильный сигнал и к ним подъехал короткий вертлявый «Штовер», за рулем которого сидел капитан.

Увидев Сигрун, он удивленно поднял брови. И на этом его вежливое обхождении закончилось.