— И Шуру вашу, Кабанец рассказывал…

— Шуру в Запорожье…

Катерина Федосеевна посмотрела на бледное лицо внимательно слушавшего ее Сашка, на его увлажненные, испуганные глаза и отрывисто сказала:

— Ну, никого не вернешь… Что понапрасну сердце растравлять?

Она оглядела мусор, валяющийся в кухне, сенцах и светлице, машинально взялась за веник и сейчас же, услышав стук калитки на дворе, поставила его на место.

По звуку шагов нетрудно было понять, как торопится Пелагея Исидоровна.

— Дома хозяева? — с веселой ноткой в голосе спросила она, быстро всходя по ступенькам крылечка.

— Заходите, свахо, — нетвердо произнесла Катерина Федосеевна.

Что-то недоброе почувствовала в ее тоне пришедшая и упавшим голосом спросила:

— Вижу, о моем старом не ждать мне хороших вестей?

Катерина Федосеевна ответила не сразу, и Пелагея Исидоровна, вдруг обессилев, грузно опустилась на скамейку.

— Не хотела бы я вам, свахо, горести добавлять, — медленно, с трудом подбирая слова, произнесла Катерина Федосеевна. — Хватает ее у вас и без этого…

— Помер? — прошептала Пелагея Исидоровна, побелев.

— Расстреляли свата…

Пелагея Исидоровна неестественно протянула руку вперед, словно пытаясь за что-то ухватиться, беззвучно пошевелила почерневшими губами и начала вдруг медленно клониться. Катерина Федосеевна едва успела поддержать ее. Вместе с соседкой они бережно положили женщину на скамейку, обрызгали холодной водой.

…В эту ночь Катерине Федосеевне не довелось ни на минуту сомкнуть глаз, хотя она чувствовала себя совершенно разбитой и усталой.

Пелагея Исидоровна не кричала и не причитала, никто из криничанских женщин, забегавших до поздней ночи в хату Рубанюков, не увидел на ее бескровном лице слезинки, но она время от времени начинала бормотать что-то жалобное и бессмысленное, а когда умолкала, трудно было понять — сон это или обморочное состояние.

— Как бы умом не стронулась, — тревожно поглядывая на нее, сказала Варвара, пришедшая посидеть с Катериной Федосеевной. — Поплакала б, от грудей отлегло…

И, пытаясь подыскать объяснение тому, как могло горе в такой степени подкосить эту очень сильную, выносливую женщину, она с горячим состраданием добавила:

— Это на любую такое!.. Потерять мужа, без дочек остаться… Сердце не выдержит…

Но удар, самый тяжкий за всю ее жизнь, Пелагея Исидоровна перенесла мужественнее, чем можно было предполагать. Утром на следующий день она уже поднялась, истопила печь. Катерине Федосеевне сказала:

— Вы, сваха, идите поспите, а потом я приду подсоблю вам… У меня дома не много теперь забот…

За два дня они вдвоем с Катериной Федосеевной вымыли и побелили хату, навели порядок во дворе.

Недолго, однако, пришлось пожить Катерине Федосеевне в своей хате…

На рассвете третьего дня ее разбудил сильный стук в ворота. Катерина Федосеевна торопливо накинула юбку, покрылась платком и выскочила на крыльцо.

Длинноногий солдат в каске, с рыжим ранцем за спиной, размеренно колотил прикладом винтовки по воротам. Увидев хозяйку, он монотонно затвердил:

— Матка, вег, вег!.. Вещи, детишка… Вег, вег! Богодаровка…

Он продолжал стучать, хотя видел, что уже разбудил обитателей двора.

Такой же стук, окрики солдат слышались на соседней улице. Оккупанты выгоняли все население деревни на запад. К Чистой Кринице стремительно подкатывалась линия фронта.

Пока Катерина Федосеевна собрала кое-что из уцелевших домашних вещей, разыскала тачку и послала Сашка за Пелагеей Исидоровной, чтобы держаться друг дружки, совсем рассвело.

В сторону Богодаровки уже тянулись со скарбом на ручных тележках, с ребятишками криничанские люди. Было видно, как на противоположном конце села солдаты разбирали ветряки, переносили бревна, рыли землю…

Покидая подворье, Катерина Федосеевна увидела Павку Сычика. Он успел сменить форму полицая на пиджачок и старую кепочку, был без оружия. Навьючив на багажник велосипеда вещевой мешок с какой-то поклажей, он изо всех сил жал на педали.

— Аллюр — три креста! — крикнул он женщинам, повернув к ним багрово-красное, потное лицо. — Еще встренемся.

— Тьфу ты, арестантюга! — плюнула ему вслед Пелагея Исидоровна. — Нет доброй палки на тебя.

Сычик оглянулся и, ничего не ответив, наддал ходу.

Сашко, напрягаясь изо всех сил, помогал толкать груженые тачки. На выходе из села, когда поднимались на взгорок, он остановился, шепотом сказал:

— Чуете, мамо?.. Вот послушайте…

Трудно было различить что-нибудь в шуме человеческих голосов, скрипе колес. Но многие криничане, взойдя на пригорок и став лицом к селу, напряженно вслушивались.