— Поймал сазана, заходите! — крикнул Алексей в сени, прижав на всякий случай старосту коленкой.

Жидкий свет лампочки, зажженной Алексеем, скользнул по лицам вошедших, по красным ленточкам на их фуражках.

Малынец бросился на колени, но тотчас же чьи-то сильные руки встряхнули его, поставили среди хаты.

— Люди добрые, — взвизгнул Малынец. — Не убивайте!

— Не будем, не будем, — пообещал смуглолицый партизан с пышными черными усами. — Селяне скажут, что с тобой сделать. Село будет судить.

Малынец обвел сумрачным взглядом лица партизан.

— Вы меня лучше сами допросите, — сказал он неожиданно. — Я все расскажу.

— Ну, знаешь… — уже сурово сказал черноусый. — Торговаться с тобой не будем.

— Веди показывай, пан староста, свою работенку, — скомандовал Алексей. — За два года много напаскудил.

Он почтительно взглянул на черноусого, спросил:

— Разрешите, товарищ Керимов? Мы уже теперь сами со своим землячком побеседуем.

— Действуйте!

Малынец, вяло переставляя ноги, холодея при мысли об ожидающей его участи, вышел из хаты, безучастно посмотрел, как выводят из сарая лошадей. Жене, кинувшейся с плачем к нему, деловито приказал:

— Вузлы снимайте… Не придется ехать…

Партизаны дружно засмеялись:

— Далеко собирались, господин староста?

— Ну, ступай давай! — коротко приказал Костюк Малынцу, легонько толкнув его к калитке.

Малынец направился было в сторону «сельуправы», но Алексей сказал:

— К Днепру веди… Там, где огородная бригада была. Не забыл?

Малынец покорно повиновался. Чиркая подошвами сапог по мягкой пыльной дороге, он прошел немного, сипло спросил:

— Расстреливать меня ведете, Леша?

— Куда-нибудь приведем.

Около поворота на площадь Алексей, разглядев группу людей, окликнул:

— Ты, Степан?

— Я.

— Есть?

— Сбежал, сукин сын…

— Ну, в другой раз попадется.

— Он, подлец, в сад сиганул, — сказал Степан, пристраиваясь. — Шустрая гадючка.

— Кто это? — спросил из темноты басовитый голос.

— Да Пашка Сычик.

Малынец вдруг остановился, с неожиданной для него решительностью сказал:

— Дальше я, хлопцы, не пойду! Как хотите… Тут решайте.

— Да чего ты слюни пускаешь? — разъярился Алексей. — Противно слушать!

— Не пойду! — упирался Малынец. — Вы со мной сделаете то, что гестапо с Мишкой Тягнибедой… Я не кидал его в криницу.

— А-а! Ты вот чего боишься… Нет, мы паскудить криницу гобой не будем…

До зорьки было еще далеко, но село не спало. Около хат и заборов переговаривались криничане. О появлении партизан знали уже все, и сейчас многие женщины пошли помогать группе Керимова. Надо было до света увезти в лес намолоченный хлеб и угнать оставшийся в селе скот.

Алексей Костюк безошибочно угадывал в темноте знакомых, приглашал:

— Айда на суд!

Пока дошли до колодца, толпа увеличилась. Обступив партизан и схваченного ими предателя плотной стеной, люди выжидающе молчали.

Алексей чуть повременил, обдумывая свою речь, затем шагнул вперед:

— Граждане и товарищи! Во-первых, низкий поклон вам от нашего партизанского отряда и от его руководителя товарища Бутенко… Сам он дуже занят сегодня и прибыть не смог, а поклон передавал большой… А теперь поглядите на этого вот кровопийцу, что мы предоставили, и порешите меж собой, как с ним быть. Отпустим его, нехай он и дальше помогает фашистам над нашими людьми знущаться, или… дадим катюге по заслугам?

— На шворку его! — крикнул кто-то из задних рядов.

— Повесить! — поддержали впереди. — Напился крови нашей!

— Вот этот — иуда из всех иуд, — ткнув рукой на Малынца, сказал дряхлый дед, опиравшийся на палку.

Алексей, вглядевшись, узнал колхозного мельника Довбню.

— Ну, дедушка, — подбодрил он, — смелее! Полную критику давай!

— Если вы, сынки, хотите с нами совет иметь, — сказал дед, снимая зачем-то шапку, — то я одно скажу… Испоганили вот такие проклятые ироды все село… Что ему, вот этому почтарю, плохого советская власть сделала? А он?.. Продал ее за свою поганую шкуру… Никого, супостат, не жалел, чтоб свою шкуру спасти… Таких людей загубили!.. Ганну — Остапа Григорьевича дочку, Тягнибеду Никифора… Мальца этого… Мишку…

Дед потряс палкой:

— Нету ему моего прощения!.. Наши орлы от Харькова на германца поднаперли, так этот иуда… — дед даже закашлялся от гнева, — …так этот иуда… Поглядите на него… Сгорбился, скрючился… Он как унюхал, что фашиста гонят, так лисой обернулся… Знает, что со всех боков обмарался… Мне, старой колоде, столько раз на день «здравствуйте!» стал говорить, что деду и здоровья такого не нужно.

— Ясно! — коротко подытожил Алексей. — А может, кто в защиту скажет? Нету таких?