— Руки вытащи, — приказал Костин, — чтобы я видел, на спину положи.

— Марат подчинился. Костин отцепил от ружья брезентовый ремень, связал руки. Скомандовал:

— Вставай, — и помог подняться; усадил на стул и привязал к нему своим офицерским ремнем.

— Потом пошел сел напротив, положил ружье на колени.

— Продолжаем разговор, — сказал он.

Марат потрогал кончиком языка разбитую губу, слизал с нее кровь, сплюнул на пол.

— Экий ты парень разговорчивый, — заметил он, стараясь не шевелить губами; каждое движение причиняло боль, кроме того, болел нос, из которого продолжала сочиться кровь.

— Так на чем мы остановились, — спросил Костин.

— Отчаянный ты человек, — сказал Марат, — неужели рассчитываешь остаться безнаказанным.

— Не волнуйся за меня, — успокоил его Костин, — я знаю, на что рассчитывать.

— Шилов скоро должен вернуться. Чего ты ждешь, урод? Стреляй уже, или беги в лес прячься, тебе все равно уже не жить. Кто-нибудь из нас, тебя все равно кончит; Шилов, я, или волки.

Шилова можешь вычеркнуть, — сказал Костин, — вместе с его бабой, что касается волков, то они, наверное, сейчас их и доедают, ну, а с тобой, по-моему, все ясно — поболтаем о том, о сем, потом пристрелю и пойду своей дорогой, а ты пойдешь своей — туда или туда — Костин ткнул указательным пальцем сначала вверх, а потом — вниз, — грехов то много, поди.

— Да уж поменьше, чем у тебя, ублюдок, — сказал Марат.

— Думаешь, я в ад попаду? — с любопытством спросил Костин.

— Не думаю.

— Почему? Думаешь, попы все выдумали? Не существует, по-твоему, ада и рая.

— Церковники все переврали, с ног на голову поставили. Люди не попадают после смерти в ад или рай, они оттуда приходят в этот мир, а после смерти мы перестаем существовать.

— Чем докажешь?

— Доказывается очень просто, Адам и Ева были изгнаны из рая, так началась их земная жизнь, вот и все. Многих ты уже пришил таким образом?

— Ты не поверишь, но это в первый раз, правда, думал об этом давно.

— Сбылась мечта идиота.

— А вот я сейчас врежу тебе, и сразу станет ясно, кто из нас идиот.

— Ну, врежь, на что ты еще способен, кроме как бить связанного.

Костин хмыкнул и поднялся, заметив:

— Пойду отолью, — и вышел из комнаты.

Оставшись один, Марат некоторое время прислушивался к скрипу шагов, а когда они стихли, попробовал высвободиться от пут, но только упал на бок, вместе со стулом, и в этой нелепой позе он вспомнил один из самых красивых и романтических эпизодов романа с Вероникой. В картинке было сине-зеленое море, белый парусник на траверсе, редкие белые облака на бледно-голубом небе, белые столики с белыми стульями, под зонтами на террасе летнего кафе, которое несколько выдавалось над берегом. Они сидели у стены защищавшей террасу от взглядов с дороги. Пирс и дамба создавали между собой теснину, в которой при малейшем волнении моря, начинали пениться и биться волны, иногда брызги долетали до их столика, через плетеную ограду. Слова просились с языка, и Марат произнес их:

Нынче ветрено и волны с перехлестом

Скоро осень, все изменится в округе.

Вероника, поднося ложечку ко рту, с любопытством посмотрела на собеседника. Она ела мороженое, а он пил пиво местного розлива. Вероника уезжала в этот день. Глядя на море, Марат сказал:

— Что-то мне этот пейзаж напоминает, а что, не могу вспомнить.

— Надо вспомнить, — серьезно сказала Вероника, — это очень важно.

— Попробую, — улыбнулся Марат, — какие-то слова — "зелень лавра, доходящая до дрожи", — нет, не то, вернее то, но не совсем, — " стул покинутый, оставленное ложе, ткань впитавшая полуденное солнце, — это уже ближе, а вот, — "Понт шумит за черной изгородью пиний, чье-то судно с ветром борется у мыса, на рассохшейся скамейке — Старший Плиний, дрозд щебечет в шевелюре кипариса".

— Вероника засмеялась, держа в руке ложечку с мороженым и, встретив вопросительный взгляд Марата объяснила:

— Ничего, просто мне очень хорошо.

…Хлопнула дверь в сенях, прожамкали резиной сапоги и остановились у лица Марата.

— Может, че потерял, мужик, а? — глумливо спросил Костин, приподнимая голову Марата мыском заснеженного сапога.

— Да нет, — сдавленным голосом проговорил Марат, — прилег просто, дай, думаю, изменю угол зрения на возникшую ситуацию.

— Ну и как оттуда, снизу?

— Так же погано, как и сверху.

Костин убрал сапог, и голова Марата со стуком ударилась о пол. Взявшись одной рукой за ворот, другой за спинку стула, Костин вернул Марата в исходную позицию и даже отряхнул его.

— А я подумал, что ты бежать хотел.

— Ну что ты, куда бежать то, — в лесу волки, машина не заводится, а тут такая приятная компания.

— Это, как понимать-то, ирония, что ли?

— Понимай, как хочешь.

— Ну, — ну.

— Костин сел на диванчик, стащил сапоги и положил замотанные в портянки, ноги, на стул, ружье положил на колени.

Марат поморгал глазами, прогоняя радужные искорки, появившиеся перед глазами.

— Че моргаешь?

— Голова раскалывается.

— Хочешь, таблетку дам.

Марат криво улыбнулся.

— Чего щеришься?

— Мне это напоминает историю, как один смертник в тюрьме перед самой казнью отравился, и доктора его еле спасли, буквально с того света вытащили, а когда он выздоровел, его казнили.

Костин захохотал, а потом, оборвав смех, сказал:

— Похоже.

— Может, ты меня застрелишь, уже, — попросил Марат, — а то башка болит, аж в глазах сверкает.