В столице страны, в кабинете директора одного из ночных клубов, состоялось тайное совещание. Среди присутствующих была и молодая женщина, которую Чен ударил на ночной улочке. Китайцы обращались к ней почтительно, как к начальнице достаточно высокого ранга. Единственный европеец говорил на американском английском: уже немолодой, ухоженный, он смахивал на седеющего плейбоя. Китайцы называли его Кеннетом и еще «полковником».

На стене висела эмблема «Фалунгуна» — желтая свастика в красном круге. Рядом с эмблемой размещалась крупномасштабная карта горной местности: в неярком свете лампы виднелись извивы ущелий, узкая лента реки, перечеркнутая толстой дугообразной линией. Внимание собравшихся было приковано к карте: обсуждались пути подхода и отхода, время какой-то операции. Периодически раздавались телефонные звонки — поступали сообщения о безрезультатных поисках двух беглецов. Наконец молодая женщина дала команду прекратить поиски и возвращаться в столицу. Все силы потребовались для создания нескольких боевых групп, действия которых и обсуждались в кабинете.

Второй вопрос касался командующего ВВС генерала Кьонга. Переговоры с ним не дали результата. Ценности либеральной демократии оказались чужды будущему диктатору, за которым явно стоял коммунистический Пекин в союзе с мафиозным Шанхаем. В ответ на деликатную просьбу о снижении активности истребителей-бомбардировщиков, задействованных в операции против мусульманских повстанцев, генерал лишь сощурил и без того узкие глаза, пообещав обратиться в контрразведку. Впрочем, в контрразведке у фалунгуновцев все было схвачено. Тем не менее, с ликвидацией генерала решили обождать — любая неудачная попытка могла сорвать работу с гораздо более важным политиком. Пока стоило ликвидировать лишь некоего Ли Ван Вэя — одну из мафиозно-коммунистических фигур, стоящих за спиной Кьонга.

Чен и Патриция постоянно имели дело с господином Ли Ван Вэем. Правда, они называли его по-другому — Ши-фу, по-китайски «Мастер».

По специальной просьбе полковника Кеннета Паркера гражданка США Патриция Фергюсон, или Крыса, тоже подлежала устранению — несколько позже, когда будут получены китайские материалы. Ликвидировать Чена Сяована и Андрея Шинкарева можно в любой момент, однако американец посоветовал фалунгуновцам сделать это собственными силами, не привлекая полицию и контрразведку.

Проснулся Андрей от ровного гудения, которое доносилось с первого этажа виллы. В комнате было прохладно, светло, но не слишком; на стенах покачивались тени от густой листвы за окном. Только листья и были видны снаружи, да еще часть лесного склона, уходящего вверх. Сейчас в мягком зеленоватом свете комната показалась Андрею красивой — в ней царило сдержанное сочетание серого, белого и зеленого. «Тоже не ее вкус».

Гул тем временем продолжался, и, спустившись по лестнице, Шинкарев увидел пожилую китаянку, катавшую по ковру гостиной темно-красный пылесос.

— Bonjour, monsieur (Доброе утро, месье! (фр.))  — приветствовала она Шинкарева. — Мадемуазель Элиза и месье Чен уже уехали. Мадемуазель Патрис на пляже, ваш завтрак на кухне. Если я буду нужна — я в гостиной.

«Ну, блин, пошли мусью-мадамы. На двери русского сортира буква «М» означает «мадамский», а «Ж» — «жентельменский». Армейская служба, хоть и недолгая, во многом определяла чувство юмора капитана Шинкарева.

— Благодарю вас, я справлюсь, — культурно ответил «месье» и проследовал на кухню откушать завтрак: овсянку, тосты, малиновый джем, апельсиновый сок, кофе.

«Еще раз взглянуть на полочку? Сунуться в бар, вроде как хлопнуть пятьдесят грамм? Это с утра-то? Явно покажется подозрительным».

Рядом с домом был разбит китайский сад, в который Андрей, покончив с едой, вышел прямо из кухни через стеклянную дверь эркера. Дорожка, вымощенная все тем же черным камнем, изогнулась вокруг шарообразных крупнолистных кустов, выводя к светлому, прозрачному ручью, впадающему в круглый лотосовый пруд. За горбатым мостиком и плотным строем кипарисов показалась белая стена, покрытая черепицей. В стене были фигурные китайские ворота, за ними уже виднелось море: ярко-зеленое, играющее стеклянным холодом и теплыми струями света, с белыми барашками на дальних рифах, переходящими в курчавые гряды облаков на бледно-синем горизонте. Облака чуть отступили, но по-прежнему стояли над морем и горами. У деревянных мостков в прозрачно-зеленой воде висели белые яхты, отбрасывая четкие тени на светлое песчаное дно.

Спустившись на пляж по крутой каменной лесенке, Андрей подошел к мосткам, на которых, опустив ноги в воду, сидела молодая женщина в темных очках, одетая в узкий белый купальник и индонезийскую юбку-парео — кусок желто-розовой ткани вокруг загорелых бедер.

— Хай, Эндрю! — приветствовала она Андрея. — Ты позавтракал?

— Да, спасибо.

— Позже выпьем кофе. Понравился сад?

— Красивый. Как он называется?

Каждый китайский сад имеет собственное имя.

— «Сад пяти камней», — ответила Патриция.

— Пока я видел только один камень, черный. Тот, что на дорожках.

— Этот вообще не в счет. Настоящий сад камней чуть в стороне, я тебе потом покажу. Не хочешь поплавать?

— Хотелось бы, но на мне...

— Снимай все. Никто не увидит.

— А ты?

— А меня как, не забыл еще?

Она сняла очки, сбросила юбку, повернувшись к нему спиной:

— Расстегни.

Оставшись лишь в белых купальных трусиках, Патриция снова повернулась в Андрею:

— Ну как?

— Хороша, — пожал тот плечами. — Как всегда.