Земное жилище
вернуться

Андраде Хорхе Каррера
Шрифт:
Иголками, и ветром, и бесцветным веществом он управляет, — тот гость, во мне устроивший засаду. Порой, когда я сплю, то слышно, как по капле льется в его кувшин какой-то эликсир ему в отраду. Своею желтой химией он выкрасил мне кожу, умерил он тепло моей руки, и не мое лицо я вижу в зеркалах, — его лицо: морщины и круги. Он в самой глубине свой заговор плетет, там, где мое нутро дрожит, как загнанные звери; и, меж веществ зеленых и реторт со льдом готовя смерть мою, он гонит годы в двери.

Собственность

Окно — вся собственность моя: оно быть хочет небом с полем пополам и на своей границе хрупкой с миром присутствие предметов отмечает. И вот кольчугой дерево одето, дорога света превратилась в шпагу, и зерна в шлемах на току воюют за жизнь свою, и без оружья птицам напоминает пугало о том, что с мертвецом оно в прямом родстве. Недвижные, но юные колосья готовы на пари бежать за ветром. Сорвавшись с места, пыльная спираль, как каторжным, деревьям вяжет руки (сообщничество трели и плода), и вот уж в звучном беспокойстве тонет засеянных полей рисунок детский. Все — лишь таинственная страсть в движенье, страсть, чтобы жить: на пастбище коровы и травы — дети в школе у дождя. Окно что пристань неба. На его воздушных неизменных плоскостях все птицы — рыбы или отраженья, листва — осыпавшееся тщеславье, груженные посевом облака идут, чтоб бросить на землю швартовы, а реки и растенья — остановки на их космическом круговращенье.

Иностранец

Непроницаемо и молчаливо пространство льда лежит вокруг без края, и гаснут там пылающие знаки, и смысл земные языки теряют. Растений и селений протяженность, — одушевляет их лишь вездесущность ветра, — широты, сокращаемые ночью, забытые на карте сна меридианы, недра… Нет дружеского жеста птицы, или тучи, или обычной черепичной крыши густобровой. Немой монах зеленый в каждом дереве живет, и небо без зрачков глядит на мир суровый. Среди меняющихся лиц, растущих зданий ищу в общенье с кем-нибудь спасенья, но горечь косточки скрывает этот плод, он остается у меня в руках лишь в форме тени. Ты, одиночество потерянное, найденное вновь, власть безграничную свою вручаешь птицам; невидимою силой охраняем, в твои интимные края могу я просочиться. Забыв о компасе и о земных наречьях и небом подгоняемый с рассвета, вброд одиночество переходя, как реку, пересекаю я немую географию планеты.

Путешествие

Единодушно и сине моря восстанье: водные толпы его, соли собранья. Обвал за обвалом с разорвавшейся спайкой и молчанье внезапное, оборачивающееся чайкой. Море, с волненьем твоим я смешиваюсь в самом деле и с небом, что качается на твоих огромных качелях. От грома к сиянью как быстры твои перемены! На подносах своих предлагаешь ты цапель из пены. Словно мошки, в тебе миллионами искры светят, их свеченье — как будто теченье песков, иль светил, иль столетий. Мое тело вступает в поток твоей вечной работы, о, носильщик, что соль кладет в прозрачные соты, о, погонщик диких кобыл, которые мчатся до самого горизонта, чтоб до пастбищ добраться, светлый подмастерье, снимающий мерку с островов, синий каменотес заливов, бухт, берегов, бесконечный пленник среди скал, дюн, побережий, вечные цепи пены рвешь ты и режешь!

Эта прекрасная размеренная жизнь

На кухне принимают утренний душ тарелки, рог фонаря таранит брюхо тумана, в корзинах серебрится рыба, и полицейский посинел от рассветного холода, — значит, самое время оставить последний рубеж сна. И вот я вхожу в день, дабы изменить порядок вещей, осуществляя свое невнятное предназначенье. Между тем воробьи затеяли заговор, на который деревья смотрят сквозь пальцы, и всадники дыма скачут над печными трубами.