Серик было, направил свои сани в незапертые ворота, но в проеме встал страж, с бердышом наперевес, и заорал:

— Ку-уда?! В крепости не протолкаться от саней! Становитесь вон, под стеной!

Серик не стал спорить, погнал коней на подветренную сторону крепости. Здесь, в затишке, распрягли коней, поспешно смели снег с их спин, и торопливо накрыли их попонами. Только после этого дружинники принялись на оглоблях натягивать рогожи, для защиты себя от мокрого снега и пронизывающего ветра. Серик с Горчаком отправились в крепость. В воротном проеме стоял воевода Туркан в шубе нараспашку поверх кольчуги, и уныло глядел на подходящих друзей. Весь вид у него был, как у увядшего, сморщенного осеннего мухомора. Даже могучий когда-то живот его, казалось, увял и бессильно обвис до колен. Левый глаз воеводы заплыл ядреным лиловым фингалом.

Горчак весело поздоровался:

— Здорово, Туркан!

Туркан глянул сумрачно, исподлобья, проворчал, не здороваясь:

— По твоему наущению буйствуют эти разбойники?

— Какие разбойники? — изумился Горчак, хотя ясно было, о чем речь; со стороны постоялого двора неслись разухабистые песни.

Воевода плаксиво проныл:

— В первый же день устроили такую пьянку, такое учинили охальство… Я пытался их унять — да вот что получилось… — и воевода нежно погладил свой фингал. — Дак они, тати этакие, и мою дружину споили! Вон, все там, сидят, с утра бражничают…

Серик с Горчаком направились в сторону постоялого двора, воевода плелся следом. Столы были накрыты под навесом, так что валивший с неба снег не мешал бражникам. Сколько народу сидело за столами — трудно было сообразить; кое-кто уже похрапывал под столами на соломе. Серик подошел к одному концу стола, подбоченился, оглядывая пиршество. Из-за стола поднялся невысокий, чуть только повыше Серика, плечистый воин, с огромным ковшом в руке, шатаясь из стороны в сторону, но глядя абсолютно трезвыми глазами, вопросил:

— Кто такие? — и тут же заорал: — А ну к столу!

Серик медленно выговорил:

— Завтра с утра выступаем, до распутицы нам надобно успеть к истокам Самарки…

Воин буквально на глазах опьянел еще больше. Куражась, выписывая ногами кренделя, он двинулся к Серику, заорал:

— Да кто ты такой, сосунок?! Я тебя щас в ковше с брагой утоплю!

Но Серик уже понял, что он не так пьян, как из себя корчит, и с легкостью увернулся от целого водопада браги, хлынувшего ему в лицо, и тут же пришлось уворачиваться от быстрого и меткого удара, нацеленного в скулу. Перехватив руку, он дал подножку, и вояка покатился в белый, свежий снежок. Но тут же, извернувшись как кошка, вскочил, и повторил атаку, но уже не так размашисто. Серик сделал обманное движение правой рукой, но засветил прямо в челюсть с левой. Воин рухнул в снег, будто сноп, полежал немного, потом перевернулся на живот, встал на четвереньки, помотал головой, сказал, поднимаясь на ноги:

— Ну и ручонка у тебя, парень… — протягивая Серику руку, сказал: — Меня Чечуля зовут…

Серик проворчал, пожимая протянутую руку:

— Чечуля, ты и есть Чечуля… Чего в драку полез?

— А интересно стало, почему это пацан хвост задирает… Так ты и есть Серик?

— Он самый… — обронил Серик. — Так ты понял, завтра же выступаем?..

— Понял… Чего не понять? Разобранные телеги — на санях. Припасы закуплены, лежат в амбаре; овса на двести коней, пшена и солонины с копченостями — на двести людей. Садись за стол… — повернувшись к Горчаку, спросил: — А это никак Горчак?

— Он самый… — хмуро обронил Горчак. Ему явно не нравилось это разухабистое пьянство. Впрочем, казанцы ничем не отличались от наемников русичей; те тоже пользовались малейшей возможностью пображничать.

Нехотя Горчак уселся за стол, принял в руки деревянный ковш с медом. Серик остался стоять, Чечуля подал ему ковш с медом. Оглядывая застолье, Серик спросил:

— Тут все свои?

Чечуля ухмыльнулся, сказал:

— Туркановы дружинники уж давно под столом храпят…

Тщательно подбирая слова, Серик заговорил:

— Я ваш походный вождь. Если кому не по нраву — может седлать коня и отправляться назад, либо занять мое место. Но только сегодня; меч, кулаки, да хоть на ковшах с медом! Завтра — ни слова поперек не потерплю! — он обвел взглядом притихших воинов.

Те переглядывались, поглядывали на Чечулю, но тот помалкивал, наконец, встал один, за ним другой, вскоре поднялись все, подняли ковши, загомонили:

— За Серика! За нашего походного вождя!

Серик поднял свой ковш, выговорил медленно:

— За Полночный Путь… — и одним духом осушил ковш.

Серик с Горчаком, пользуясь моментом, основательно подкрепились, пока казанцы допивали. В сумерках разошлись; казанцы ушли к своим возам, Серик с Горчаком вышли за ворота. Несмотря на разгулявшуюся метель, походный стан под стеной был оживлен; на кострах жарились целые туши баранов, дружинники, разлегшись на свежей соломе, и, укрываясь шубами, попивали меды и брагу, коих в жбанах натащили во множестве жители городка. Серик не стал ругаться; как-никак последний привал в обжитых местах. Посидел у костра, принял из рук Лисицы хорошо прожаренный бараний бок, и хоть был сыт, с удовольствием поглодал нежные ребрышки. Испив ковш меду, завернулся в тулуп и завалился спать в санях.