На следующий день Люська-Апельсинчик влетела к Любе в квартиру около семи часов ве­чера вся запыхавшаяся, с пламенеющими щека­ми. Не говоря ни слова, метнулась на кухню, и тут только Люба сообразила, что у подруги в руках снова большая клетчатая сумка. В сумке, плав­но приземлившейся точнехонько в центр стола, звякнуло стекло и наехавшие друг на друга эма­лированные кастрюльки.

— Апельсинчик, что это?

— Выпивка. И закуска.

Люська торжествующе вытянула из сумки бутылку сухого красного вина:

— Не мартини, конечно, но сойдет.

— По-моему, это я тебе должна!

— Да? А по-моему, я тебе. Это мужчина моей мечты. Чес слово. — Люська даже перекрести­лась с чувством и достала из сумки красную в белый горошек кастрюльку. — Мясо по-фран­цузски. С луком, сыром и майонезом. Только разогреть.

— Ты с ним познакомилась?!

— А зачем, по-твоему, я встала в семь часов утра.

— Но почему так рано? В семь?

— А это? Это? Это? — Люська выразительно тронула рукой тщательно уложенные апельсино­вые кудряшки и толстый слой тонального крема на пухленьких щеках с веселыми ямочками, пальцем мазнула по голубому веку.

Люба улыбнулась:

— Все понятно: боевая походная раскрас­ка. Ну и как прошла завоевательная кампания? Успешно?

— Мы где-то на подступах к последним обо­ронительным рубежам! — торжественно сказала Люська и тут же деловито спросила: — А где штопор?

— В ящике стола. Да ты расскажи, как было? Он охотно пошел с тобой на контакт?

— Ха! Короче, вычислила я, в каком подъезде находится его квартира, села на лавочке с жур­налом и делаю вид, что читаю. Умнее ничего при­думать не смогла. И вдруг. Выходит. Из подъезда. Молодой. Высокий. Красивый. Блондин. — И по­сле глубокого томного вздоха: — Я сразу поняла, что это он. Мужчина моей мечты.

— А он точно Сергей Иванов? Может, в этом подъезде проживает еще какой-нибудь интерес­ный блондин?

— Точно. Иванов. Мы по этому поводу малость посмеялись. Я ж тоже до первого замужества бы­ла Ивановой. Потом Барашкиной была, потом уж Самсоновой. А потом надоело фамилию без кон­ца менять. Но это мы потом выяснили. Короче, он выходит, косится на мои свежезавитые куд­ряшки, а я понимаю, что надо действовать. Но, знаешь, язык к небу присох. Ни «бэ», ни «мэ», ни «ку-ка-ре-ку», как говорится. Представляешь? И тут я соображаю, что он сейчас просто пройдет мимо, вскакиваю.со скамейки и нечаянно роняю свой журнал. «Плейбой», между прочим.

— А почему «Плейбой»?

— А что мне спросить, чтобы завязать зна­комство, как ему понравился первый том Боль­шой советской энциклопедии, что ли? Так я его из дома до той лавочки не донесу. Тяжелый слишком.

— Люська, Люська!

— ...И тут он нагибается, хватает мой жур­нальчик и говорит: «Девушка, я не помешаю вам, если присяду рядышком, и мы вместе посмотрим эти «Веселые картинки»? И тут я второй раз убеждаюсь, что это мужчина моей мечты.

— А в третий?

— В третий, когда он сказал, где работает, и предложил подвезти меня до дома на своей ма­шине. А это, между прочим, третий «Гольф».

— А ты, оказывается, меркантильная жен­щина, Апельсинчик.

— Какая-какая?

— Расчетливая.

— Знаешь, после всех моих козлов... Тьфу ты! Прости, Господи! — Люська испуганно за­жала ладошкой рот. — Нельзя ругаться, а то счастье спугнешь. Пусть Боженька на меня не сердится и сделает так, чтобы Сережа завтра позвонил.

— Уже Сережа? А с чего вдруг он предложил тебя до дома довезти?

— А он, поднявши журнал и приземлившись рядом на лавочку, поинтересовался совершенно резонно, чего это я на ней делаю воскресным ран­ним утром.

— И ТЫ?

— Ляпнула первое, что пришло в голову. Что меня, мол, бросил возлюбленный, и я всю ночь ходила по городу и страдала, пока не присела с горя на эту лавочку,

— С безупречным макияжем, свежей прической и журналом «Плейбой». И он поверил?

— Не знаю. Но попытался меня утешить. На­чал говорить разные приятные слова.

— И ты в четвертый раз поняла, что это муж­чина твоей мечты.

— Ага, — охотно согласилась Люська.

— Апельсинчик...

— Ну?