–  Ведь ты собирался рисовать чью-то лошадь?
– неожиданно спросил Дональд, когда мы готовили ленч.

–  Я сообщил, что приеду позже.

–  Когда я просил тебя остаться у нас подольше, помню, ты говорил, что сможешь побыть до очередного заказа.
– Дональд немного подумал.
– До вторника. Тебя ждали в Йоркшире во вторник.

–  Я позвонил и объяснил, что задержусь.

–  Все равно.
– Дональд покачал головой.
– Тебе лучше поехать к ним.

Он уверял меня, что вполне справится сам, сейчас ему лучше, и благодарил за все. Он настаивал, чтобы я посмотрел расписание поездов, заказал такси и предупредил заказчиков, что еду к ним. В конце концов я понял, что и вправду пришло время, когда ему надо остаться одному, и стал готовиться к отъезду.

–  По-моему, - застенчиво начал он, когда мы ждали такси, которое должно было отвезти меня к поезду, - ты никогда не рисуешь портреты. Я хотел сказать, людей. Не лошадей.

–  Иногда рисую, - пробормотал я.

–  Я просто подумал… Когда-нибудь ты бы мог… У меня есть очень хорошая фотография Реджины…

Я испытующе поглядел Дону в лицо. И понял, что это не принесет ему вреда. Тогда, раскрыв чемодан, я достал холст и протянул ему.

–  Он еще не высох, - предупредил я.
– И не вставлен в раму. И еще по меньшей мере полгода его нельзя покрывать лаком. Но можешь взять, если хочешь.

–  Дай мне поглядеть.

Когда я развернул холст, он не отрывал от него глаз, но ничего не говорил. К парадной двери подъехало такси.

–  До свидания, - сказал я, прислоняя холст к стене. Он кивнул, схватил меня за локоть, открыл дверь и помахал рукой. Все молча, потому что глаза у него были полны слез.

В Йоркшире я провел почти неделю, изо всех сил стараясь обессмертить старого терпеливого скакуна, потом вернулся домой в свою шумную квартиру возле лондонского аэропорта Хитроу, чтобы закончить этот портрет лошади.

В субботу я сложил кисти и поехал на скачки, считая, что слишком долго работал без отдыха.

Скачки с барьерами в Пламптоне. Знакомая волна возбуждения от стремительного движения лошадей окатила меня.

На картине невозможно передать момент, когда лошадь летит к финишу. Этот полет на холсте всегда будет вторичен.

Всю жизнь я мечтал участвовать в скачках, но мне не хватало ни практики, ни умения, ни, я бы сказал, куража. Как и у Дональда, мое детство прошло на частном предприятии среднего размера в Суссексе, где мой отец был аукционистом и сам у себя бухгалтером. Подростком я провел бесчисленные часы, наблюдая за тренировками лошадей на холмах вокруг Финдона, а начал рисовать их лет в шесть. Чтобы проехаться верхом, мне приходилось уговаривать тетушку, но такое счастье обычно не длилось больше часа. В детстве у меня никогда не было собственного пони. В художественной школе время прошло прекрасно, но в двадцать два года я остался один, оба родителя почти одновременно скончались, и я обнаружил, что человеку надо каждый день что-то есть. На время я решил стать агентом по торговле недвижимостью, но мне понравилось, и «время» продлилось на годы.

Наверно, половина художников Англии, рисовавших лошадей, собралась в Пламптоне. И неудивительно. Победитель Большого национального стипль-чеза прошлого года впервые в новом сезоне принимал участие в скачках. Коммерческий успех картины во многом зависит от названия. К примеру, картина «Нижинский на соревнованиях в Ньюмаркете» имеет гораздо больше шансов быть проданной, чем она же, но названная «Лошадь на соревнованиях в Ньюмаркете». «Победитель Большого национального стипль-чеза на старте» пойдет нарасхват, а «Участник соревнований в Пламптоне перед стартовой лентой» вообще не найдет покупателей. Экономический фактор жизни породил множество якобы Рембрандтов и целую индустрию, устанавливающую подлинность произведения.

–  Тодд!
– раздался у меня над ухом голос.
– Вы мне должны пятнадцать долларов.

–  Черт возьми? Разве?

–  Вы сказали, что Сисоу обязательно будет в Аскоте.

–  Никогда не даю информации незнакомым.

Билли Пайд громко расхохотатся и похлопал меня по плечу. Билли Пайд, один из тех, кого постоянно встречаешь на скачках, он приветствует тебя как закадычного друга, развязно приглашает выпить и надоедает до смерти. С тех пор как себя помню, я согни раз встречал Билли Пайда на скачках, и ни разу мне не удавалось от него отделаться без откровенной грубости. Обычные отговорки скатывались с его толстой кожи, как ртуть со стекла, и я предпочитал пойти с ним выпить и быстро ускользнуть, чем прятаться от него целый день.

Я ждал, когда он, как обычно, скажет: «Пойдем промочим горло».

–  Пойдем промочим горло?
– предложил он.

–  М-м-м… ну что ж, - нехотя согласился я.

–  Твой отец никогда бы не простил, если бы я забыл тебя, - в сотый раз повторил он. Они действительно были знакомы по бизнесу, но, как я подозревал, дружбу с отцом Билли Пайд выдумал уже после смерти моего родителя.

–  Пойдем.

Что будет дальше, я знал наизусть. В баре, будто случайно, он встретит тетю Сэл, и, когда придет моя очередь, мне придется покупать им обоим выпивку. Для тети Сэл двойную порцию бренди с имбирным пивом.

–  Бог мой, здесь тетя Сэл!
– воскликнул Билли, входя в бар. И в самом деле, так удивительно.

Тетя Сэл в свои семьдесят лет не пропускала ни одних скачек, всегда с сигаретой, повисшей в углу рта, и пальцем, уставленным в программу соревнований.

–  Что-нибудь известно про заезд в два тридцать?
– спросила она.

–  Привет, - сказал я.

–  Что? А? Это вы. Привет. Как поживаете? Знаете что-нибудь про заезд в два тридцать?

–  Ничего.

–  М-м-м.
– Она снова уставилась в программу.
– Тритопс в хорошей форме, но разве можно доверять его ноге?
– Тетя Сэл подняла голову и вдруг свободной рукой дернула за рукав племянника, который пытался привлечь внимание бармена.
– Билли, закажи для миссис Мэтьюз.