Пауза, чтобы дать умам переварить монолог. Йао громко чавкал, принявшись вновь за вырезку. После ушел, внезапно вспомнив о важном деле, к исполнению которого, никто не сомневался, он приступит со всем присущим ему пылом.

Разговор моментально вернулся к сальным шуточкам о кзинррет, к тому, кто и какое недавно получил имя, к доблестной дуэли между Ремонтником-Электронных-Систем и Строителем-Стен, к спорам о вчерашних учениях, к обсуждению вкусов содержимого пищевых пакетов из походного пайка. И наконец, болтливые языки принялись с блаженством облизывать самую бестолковую, но заветную кость — военные состязания. Кто первым выйдет к Солнцу Людей?

За дни, проведенные на совместной охоте, Наставник и Разведчик-Аналитик крепко сдружились. Они выходили на заре и порой не брали с собой Ссиса. Разведчик охотился в этих лесах со дня открытия базы, знал все запахи и тропы. Знал, где водопой, а где можно наткнуться на тигропарда, выслеживающего собственную добычу.

Ароматы Дивной Тверди, просторы, открытое небо, вечера на берегу моря — все это доставляло Наставнику безграничную радость, он чувствовал себя счастливым. Он и сам был охотником когда-то; ежедневные походы вглубь загона для выбраковки диких джотоков или для добычи переходных особей, для замера уровня соли в болотных водах, где среди тростника плавали джотоки-личинки… Тогда он считал, что загон — это спасительный уголок свободы, вдали от городской тесноты и опасностей, но здесь… Дивная Твердь покорила его сердце!

Как-то охота завела их слишком далеко в лес, к самим границам Коршнесса. С вершины холма Наставник вдруг увидел Йао-Капитана, помогавшего самцу-примату и его ребенку: они убирали поваленное дерево с дороги. Молодой кзин поспешил на помощь капитану. Своеобразное политическое взаимодействие — абориген и доблестный офицер только доказывали его выгодность. Но зачем же капитан сам взялся помогать, когда вокруг довольно рабов и техники?

— Р-р-р, помощь нам потребуется, — промурлыкал Йао крошечному детенышу, пытавшемуся поднять дерево по центру.

Наставник признал в самце-примате главу аборигенов. Он пока не научился отличать одну мартышку от другой, но этот человек был не по меркам своего рода высок, с безобразным крючковатым носом. Какая несправедливость — у него имелось имя, причем доставшееся просто так, при рождении: Питер Нордбо. Что поделать, мартышкам не понять ценности имени.

— Ты большой, — заявил сын герренманна новому кзину. — Как тебя зовут?

Наставник-Рабов с трудом разбирал язык этих животных и осознавал, что ребенок не поймет ничего в ответ. Да и слов он еще недостаточно выучил, чтобы перевести собственное прозвище. Впрочем, имя, которое дал ему Длиннолап, переводу вполне поддавалось.

— Мягкий-Желтый, — ответил он. Эти два слова ему были известны. И чопорно добавил: — Ты Коротышка-Сын Нордбо.

Мальчик почесал ухо:

— Иб Нордбо, благородный Желтый. — Потом изо всех своих трехлетних сил надавил спиной на ствол и крикнул: — Толкай!

Когда два кзина оттащили дерево к овражку у дороги, следуя указаниям людей-вассалов, ребенок нашел гнездо случайно потревоженных листохапов, крошечных чешуйчатых насекомых, в горьком отчаянии снующих вокруг своего хрупкого жилища. Иб Нордбо, кажется напрочь лишенный страха перед кзинами, схватил Наставника за лапу и подтащил к гнезду, где заставил выслушать самую подробную лекцию о социальном укладе и повадках листохапов, на какую только способен исключительно серьезный представитель человеческой расы трехлетнего возраста.

Питер Нордбо с тревогой наблюдал за этой картиной, однако Йао, урча, заверил вассала, что бояться нечего.

Наставник внимательно слушал все, что говорил ему мальчик, даже кое-что понимал. Невероятно. Встречавшиеся до сих пор люди-приматы отличались дурным воспитанием и как рабы были никуда не годны. Но этот малыш… Похоже, изучая психологию животных посредством активной коммуникации с детенышами, можно значительно улучшить качество их разведения и содержания.

Мягкий-Желтый протянул веточку, и листохап тут же на нее взобрался, покачивая длинными передними лапками. Иб рассмеялся:

— Им нравятся розы. Кормил их лепестками роз. Правда, им делается плохо.

Мальчик вскочил и, шатаясь, прошелся вокруг Наставника, изображая опьяненного запахом цветка листохапа.

— На Кзине есть листохапы?

— Никогда… быть… дома кзинов. — Мягкий-Желтый изо всех сил старался говорить правильно.

— Я полечу на Кзин. — Иб ткнул себя в грудь. — Скажу Патриарху быть добрее.

Питер Нордбо облизал пересохшие губы. Поспешно взял на руки сына, болтливостью, видимо, пошедшего в мать Хильду.

— Мамочка ждет тебя у кроватки.

— Нет! — заупрямился мальчуган.

— Господин, — пустился в извинения Нордбо, — он еще слишком мал, чтобы понимать, как следует себя вести.

А вот у кзинти слабость к сыновьям, которые с малолетства демонстрируют свой норов. Йао благодушно тряхнул гривой:

— Если когда-нибудь окажусь на родной планете кзинов, то непременно передам послание katzchen [7] Патриарху, со всем почтением.

В охотничий дом капитан вернулся лишь несколькими днями позже и, вопреки всем приличиям, привел с собой герренманна. Они уселись за какую-то доску и погрузились в одну из человеческих игр. Уставший от флотских сплетен Наставник-Рабов пытался разобраться в правилах и логике новой забавы. Доска была квадратная, октал на октал, с расставленными на ней фигурами. Игра шла довольно вяло, минимум действия. Фигуры оставались на своих местах порой многие минуты до следующего хода. Передвижение их определенным образом давало небольшое преимущество. Время от времени некоторые фигуры, очень аккуратно, убирали с доски насовсем.