Шрифт:
Часть социальных норм, против которых они протестовали (Вопрошание Кириково [98] и т. п.), вполне могли быть превентивными мерами противодействия тенденциям аналогичных, известных им лишь в общих чертах социальных процессов. Представители церкви обязаны были предостеречь свою паству от «преступлений» даже в том случае, если они еще не были известны на Руси либо имели единичный характер.
В таких условиях трудно отделить реалии социальной практики, имевшие место на территории Древней Руси на самом деле, от типичных ситуаций зарубежной общественной жизни, подобных реалий священного писания и идеалов, существовавших только в сознании религиозно настроенных «книжников».
98
См. также: Се иесть въпрошание Кириково, неже въпраша иепископа Ноугородского Нифонта и инех // Памятники древнерусского канонического права. РИБ. — Т. 6. — СПб.: 1908. — С. 10–35.
Для древнерусской социальной практики эти произведения являются своего рода «кривым зеркалом», отражающим не столько то, что действительно было, сколько то, что хотели показать сами авторы произведений в соответствии с их специфическими идеалами и мировосприятием. Разумеется, в указанных источниках содержится информация о действительно имевших место социальных явлениях, но выявить информацию о них можно только при широком сравнительном анализе с аналогичными зарубежными материалами и текстами священного писания. В рамках исследования отражения социальной практики в восточнославянском эпосе сделать это не представляется возможным. Поэтому данные материалы задействованы только в той части, в которой они соответствуют имеющимся в устной исторической традиции представлениям о древнерусской социальной практике.
Методологическая база. Информация о социальной практике, заложенная в эпических материалах, является многослойной и касается самых различных сторон жизни общества. В таких условиях изучение деятельности эпического социума возможно только после формирования комплексной методологической базы с учетом методов других научных дисциплин, в сферу интересов которых входит социальная практика.
Этим требованиям в основном удовлетворяет методика, применяемая при изучении исторической информации в контексте исследований относительно нового для нашей страны научного направления «Устной истории», в котором довольно большое место занимают «социологические» приемы работы с историческими источниками (интервью и т. д.).
По мнению Д. П. Урсу, изложенному им в статье «Методологические проблемы устной истории», к данному направлению можно причислить: «— исторические традиции старописьменных народов Европы и Азии, бывшие когда-то устными, но затем угасшие и сохранившиеся только в записи. К ним относятся русские былины, саги северных народов, эпические сказания народов Западной Европы, хадисы арабов». [99]
В конце XIX — начале XX вв. в дореволюционной России и СССР имел место всплеск работ, посвященных записи и анализу «устной истории», происходивший в контексте изучения фольклора. К сожалению, этот период оказался недолгим:
99
Урсу Д. П. Методологические проблемы устной истории // Источниковедение отечественной истории, 1989. — М.: Наука, — С. 3 — 32.; С. 5.
«С разгромом в конце 1920 — начале 1930-х годов, такая деятельность, по существу, прекратилась. И не потому, что иссякла память и ушли из жизни люди, которые могли поведать интересное о прошлом. А из-за того, что в период сталинских репрессий о многом и о многих нельзя было напоминать, спокойнее было молчать. Если же и продолжали прибегать к приему устной истории, то обычно подделывались под схему, навязанную информатору, а соответственно и спрашивающему, официальными историческими документами». [100]
100
Шмидт С. О. Путь историка. Избранные труды по источниковедению и историографии. — М.: РГГУ, 1997. — С. 106.
Вместе с тем, проведение исторических исследований без учета направления «устной истории» методологически неправильно, поскольку, как отметил И. Д. Ковальченко:
«Из всей циркулирующей в обществе в тот или иной момент информации часть оказывается зафиксированной на различных материальных носителях, а часть — незафиксированной (устной)». [101]
Специфику сферы применения «устной истории» и ее современное значение очень точно охарактеризовала Д. Никитина:
101
Ковальченко И. Д. Исторический источник в свете учения об информации (к постановке проблемы). С. 136. // История СССР. 1982. № 3. — С. 129–148.
«… устная история наиболее эффективна в случаях необходимости заполнения лакун, возникающих когда „уже нет“, или „еще нет“ письменных или других традиционных источников. Особое значение она приобретает при исследовании не фактов истории (в их традиционном понимании), а фактов сознания или других процессов, которые трудно исследовать методами и подходами ортодоксальной науки. Образ мышления, поведенческие структуры, аксиологические категории, образ жизни, сферы интимного, структуры повседневности длительное время трактовались как не имеющие истории и не могущие стать предметом ее изучения. Но сегодня необходимость изучения всего того неуловимого и недоступного, что заключено во внеписьменных и нефиксируемых сегментах жизни, стала очевидна». [102]
102
Никитина Д. Проблемы устной истории на VII международной конференции // История СССР. 1990. № 6. — С. 210–216; С. 211.
По мнению Д. П. Урсу, понятие «устная история» имеет слишком широкое толкование:
«Термин „устная история“ нельзя признать вполне удачным, поскольку грань между устной речью и записанным словом достаточно условна, особенно в отношении к далекому прошлому… в зарубежной историографии проблемы царит методологическая путаница: иногда понятия „устная историческая история“, „устные исторические традиции“, „устные свидетельства“ применяются как синонимы, иногда — как отличные друг от друга». [103]
103
Урсу Д. П. Методологические проблемы устной истории // Источниковедение отечественной истории, 1989. — М.: Наука, — С. 3 — 32; С. 4.