Белка, привыкшая, словно кошка, занимать самые высокие места в доме, устроилась на вершине пирамиды из телевизоров. На экране каждого из них в правом верхнем углу, где обычно находятся эмблемы телеканалов, красовались аккуратные маленькие свастики из липкой бумаги. Сатир, прислонившись к дверному косяку, сосредоточенно набивал папиросу.

Эльф стоял у окна, временами хмурил и потирал лоб, смотрел вверх на небольшой клочок неба, очерченный оконной рамой и унылой стеной дома напротив. Тимофей уговаривал Ленку попробовать кусочек ананаса, доберманша терпеливо сопела и отворачивалась.

Наконец, Сатир закончил свою возню, опустился рядом с диваном, щелкнул зажигалкой. По комнате поплыл голубоватый дымок. Сатир довольно улыбнулся и передал папиросу Йону. С телевизоров спрыгнула

Белка, притащила с собой Эльфа.

– В детстве у меня была книжка, которая называлась “Дом забытых игрушек”, – сказала Белка через несколько минут, задумчиво оглядывая горы ненужных вещей, возвышающиеся над ними. – По-моему, мы живем именно в этом доме. Забытые и в забытьи.

– А мне, честно говоря, нравится быть ненужным, – заметил Эльф. – Я всю жизнь желал этого. Чтобы я никому не был нужен и чтоб во мне тоже никто не нуждался. Это свобода…

– Свобода – это осознанная необходимость, – сказала Белка, выпуская изо рта тонкую струйку дыма.

– …Хотя, вообще-то, – продолжил свою мысль Эльф, – полной свободы нет ни у кого и ни у чего. Все материальное – изначально не свободно, поскольку свойства материи ограниченны.

– А я думаю, что человек свободен только тогда, когда он действует по любви, – неторопливо произнес Йон. – Не тогда, когда хочет что-то получить или избавиться от страданий, а именно по любви.

– Тогда это тоже никакая не свобода. Это зависимость, – вставил Эльф.

– Я согласен быть в такой зависимости.

Все задумались, пелена дыма над диваном сгустилась.

– Наш черный брат прав, – сказала Белка, словно бы разговаривая сама с собой. – Прав, как… Не знаю… Как первый снег прав… Как звездопад…

Как солнце…

– Как смерть… – закончил Сатир.

Все погрузилось в покой и тишину. Струйки дыма скользили и переливались в воздухе, словно стебли трав под ветром. Их мягкие, невесомые движения навевали спокойные мысли и приятные воспоминания.

И, уже стоя в коридоре, Йон сказал Белке:

– Не знаю, когда я теперь вас увижу. Дел много. Думаю, в сентябре мы сможем переправить вас в Дого. А пока ждите.

Начались размеренные, однообразные будни. Белка играла в переходах на гитаре, зарабатывала деньги. Эльф занимался образованием Тимофея.

Сатир безнадежно томился. До поры он терпеливо молчал, но как-то ранним утром в начале июля не выдержал, растолкал спящих Серафиму и

Эльфа и зашептал:

– Люди, лето в разгаре. Июль! А мы здесь… Пошли отсюда! Ведь не для того мы живы, чтобы вот так жить, а? Пошли!

Осторожно, чтобы не будить до срока Тимофея, они собрали еду и скудную одежду.

– Тима! – тихо потревожили мальчика. – Пошли.

– Куда? – с трудом открывая глаза, спросил Тимофей.

– Ну, пока вперед, а там видно будет.

Электричка три часа пела им свою монотонную песню, качала, баюкала.

На одной из безлюдных станций Сатир разбудил свою команду и вытолкал на горячую полуденную платформу.

– Чуть не проспали!

– Господи, что ж за спешка такая… – пробурчал Тимофей, зевая и оглядываясь.

Вокруг нежились под солнцем шуршащие и свиристящие поля, изогнутые перекатами холмов и оврагов. Вдали, у самого горизонта, виднелась темная каемка леса. Зашипели, закрываясь, двери, электричка отошла от платформы, и путешественники остались одни. Пахло разогретыми шпалами и полевой травой.

– Просторно-то как! – воскликнула Белка, потягиваясь. – Есть где разгуляться!

– Это в тебе, не иначе, кровь предков говорит! – язвительно бросил

Эльф. – Тоже широкие были натуры.

– Молчи! А то ты мне сейчас за Куликово поле ответишь!

– И за стояние на Угре, – подсказал Тимофей.

– Да-да, и за Угру тоже!

– Выучил на свою голову, – сокрушенно заметил Эльф, поворачиваясь к мальчику спиной.

Сатир взвалил на спину рюкзак и скомандовал:

– Все, хватит междоусобной вражды. Русский с татарином – братья навек. Пошли.

Они шли до самого вечера. Переночевали на опушке соснового леса, а с рассветом вошли под его высокие своды, будто в древний храм. Запахло смолой, звук шагов заглушил толстый слой опавшей хвои.