До своего исчезновения Серафима была тихим и боязливым ребенком.

Легко смущалась и редко отходила от родителей. Удивительно, как она смогла оторваться от них в лесу и заблудиться. Она боялась темноты и часто спала, укрывшись с головой одеялом, вылезая наружу только после рассвета. До ужаса застенчивая, бывало, дав поиграть кому-нибудь свою игрушку, она не смела попросить ее обратно и потом, чуть не плача, говорила родителям, что потеряла ее.

После пропажи ее словно подменили. Она стала неожиданно боевой и непоседливой. Каждую неделю убегала домой из детского сада, объясняя потом, что ей стало очень скучно и она захотела поиграть дома с кошкой. Среди детворы в своей группе она стала первой заводилой и организатором развлечений, выкидывая подчас диковатые штучки.

Научила всех играть в ручной мяч, есть лопухи и “пышки” – маленькие семена, растущие на одной травке, объяснила, как хватать крапиву, чтобы она не сильно жглась, раздобыла семена чертополоха и по весне засеяла им детскую площадку, прикормила бесчисленное количество кошек, отчего они стаями ходили за ней во время прогулок и в марте невыносимо противно орали под окнами. Кроме того, она сумела заболеть лишаем и тайком самостоятельно вылечиться чистотелом. Об этом никто бы и не узнал, не начни она усердно лечить своего приятеля, тоже подхватившего эту заразу. Как-то раз, улучив момент, когда воспитательница пошла курить, она увела всю группу в кино смотреть детскую комедию. Подговорила своего пятнадцатилетнего троюродного брата, чтобы он представился их воспитателем и провел в кинотеатр (группы детсадовцев на дневные сеансы пускали бесплатно).

Там их и накрыли через час насмерть перепуганные настоящие воспитатели. Брат, правда, сумел скрыться. Дети не выдали Белку, но все и так поняли, чьих рук это дело. Пришлось менять детский сад. А вскоре началось ее увлечение всем, что может стрелять и взрываться.

Она в совершенстве овладела всеми видами детского оружия – от трубочек, стреляющих жеваной бумагой, до рогаток с шариками от подшипников. Отсюда пошло прозвище Самострел. Ее успехи в пиротехнике не давали покоя ни учителям в школе, ни соседям по двору. Фейерверки, что она устраивала на Новый год, вспоминали потом до Первого мая.

Такие вот перемены произошли с ней за те пять дней, что она провела в лесу. Когда ей задавали вопросы, чем же все-таки она занималась все это время, Белка всегда отвечала, что ничего не помнит. Причем поначалу у всех было чувство, что ребенок что-то утаивает. Услышав вопрос, она замирала, взгляд ее становился прозрачным, и у того, кто заглядывал в этот момент в ее глаза, создавалось ощущение, какое бывает, когда плывешь во время заката на лодке и смотришь сквозь чистую воду вниз, туда, где змеисто шевелятся морские водоросли, снуют размытые тени и сгущается темнота. Со временем эта странность исчезла, и она только буднично и коротко отвечала:

– Ну потерялась и потерялась, чего пристали? Нашлась же, никто не съел.

Похоже, она и сама забыла понемногу все, связанное с этими событиями, и лишь изредка что-то барахталось на задворках сознания, толкалось изнутри, как стайка проныр-мальков.

А собаки с тех пор так и относились к ней с враждебностью и подозрительностью.

Весна наступала. Теплело. Вздулась, как напряженная вена,

Москва-река, взорвалась ледоходом. Поплыли вниз по течению льдины, по которым одиноко бродили черные, будто смоляные, галки. Снега ушли мутными водами в подземные лабиринты. Проснулись деревья, незаметно для человеческого взгляда зашевелили ветвями, брызнули навстречу молодому солнцу клейкой листвой, словно миллиарды глаз разом открыли. Слабая городская трава покинула сырые подземелья и вышла на свет, дрожащая и тонкая. Солнце лизнуло горячим языком землю, осушило последние лужи, еще хранившие воду растаявших снегов.

Приближалась пылающая колесница лета.

В начале мая в полуподвале объявился Йон. Белка, открывшая ему дверь, внимательно оглядела его с ног до головы. На госте был элегантный серый костюм, белая рубашка и галстук. На голове, как и раньше, красовалась растаманская вязаная шапка.

– Ну привет, – сказала Белка. – Я тебя только по шрамам и узнала.

Без тулупа и валенок ты что-то на себя не похож.

Тот широко, как умеют только негры, улыбнулся.

– А я пришел вас в Африку звать. Поедете? – спросил он, нагибаясь, чтобы не задеть притолоку, и проходя в квартиру.

На звук его голоса из комнаты подтянулись остальные обитатели квартиры. Тимофей радостно взвизгнул и запрыгал вокруг гостя в каком-то дикарском танце, цепляясь за его руки и пытаясь повиснуть на них. Йон, будто не замечая висящего на его локте мальчика, протянул руку, поздоровался с Эльфом и Сатиром.

– Я тебя уже видел, – обратился он к последнему. – Только ты тогда…

– Он замолчал, подбирая слова.

– Разбирался с жизнью и смертью, – закончила за него Белка.

Йон снова улыбнулся:

– Я принес коньяк, траву и кофе. Поговорим?

– Можно, – согласились обитатели полуподвала. – Проходи в дом.

– А мне? Мне ты чего принес? – дернул его за полу пиджака Тимофей.

– Тебе – ананас, – сказал негр, – ты любишь ананасы?

– Да. Но лучше б ты принес мне немного яда для стрел.

– Тимофей, отстань от человека, – оборвала его Белка. – Дай нам поговорить.

Вскоре они сварили одуряюще ароматный кофе, добавили туда немного коньяка и, развалившись по комнате, кто где хотел, стали приятно проводить время.